Мне нравился Эндрю. Не как ухажер, конечно. Полненький, рыжеватый, щербины от угрей на щеках и подбородке, кривые зубы. Но зато какой душевный и добрый! Вульф хорошо ко мне относился. Понимал, что между нами ничего не может быть. Ему хотелось общения. Он стоически принимал жизнь такой, какая она есть. Во всех ее безобразных формах. Никаких претензий, амбиций, высокомерия.
— Что на тебя, мать твою, вчера нашло, Мэй? — чавкая спросил он.
— Тебе не понравилось?
— Еще как! Лучшая тусня в жизни. Еще и с огоньком! Ух! — подмигнул он, намекая на наши обжимания и поцелуи взасос. — Но ты была на взводе. Случилось чего?
— Да так, — ухмыльнулась. — Просто боги оставили меня.
— О-о-о! — протянул Эндрю. — «Боги». Ты ж вроде из католической семейки.
— Чушь собачья всё это! Там, — кивнула вверх, — вообще всё иначе устроено.
— А как?
— Ни хрена нет на небе. Боги и демоны среди нас. Они не руководят с облаков. Не сидят по подземным царствам и раскалённым жерлам. Они бродят по земле в образах людей, иногда и не подозревая, кто такие на самом деле. И поверь, добреньких среди них нет.
— Интересная теория, — поднял блеклые брови Вульф. — Я вот вообще не верующий. Но, в любом случае, поздравляю!
— С чем, мать твою?
— С освобождением. Без них — лучше.
Эндрю удивлял! В нем была какая-то глубокая, житейская мудрость. Мудрость хлебнувшего будь здоров человека.
— И чего дальше делать-то? — спросила.
— В смысле? Ну, можем курнуть. Или зависнуть где-нибудь.
— Не, я в смысле, как жить без «божественного начала»?
— Что это за херь такая — «бого-начало»?
— Ну-у-у, — призадумалась, пытаясь сформулировать. — Сложно объяснить. Это когда у чуваков от таких встреч случаются озарения разные, осеняет типа как. Приходят светлые мыслишки.
— Ясно, — улыбнулся Вульф. — Ну так на фига эти рандеву, если они, боги, по твоим рассуждениям, «не добренькие»? Озарения, знаешь, тоже поганые бывают. Темные. Спроси любого психопата-убийцу. Он наплетет, мол, им высшая сила руководила. И поди докажи, что чувак просто не в себе.
— Ты далеко не дурак, Вульф, — сказала честно, без ехидства. — Прямо Шаолиньский монах.
— Ага, — хмыкнул он. — Монах-торчок.
— Эн-Дрю Ву — просвещенный, блин!
— Так что не парься, Мэй, есть другие способы познавать житьё-бытиё.
— Да это понятно, но то ведь глюки, другое.
— А есть ли разница? — пожал он плечами. — Что так, что эдак — одурачивание. Многослойная пудра на мозгах. Просто разного состава. Жизнь — иллюзия. Причем довольно говёная.
— Слушай, домой ноги не идут. Давай что-то придумаем. Ты не занят?
— Не, мои двери всегда для тебя открыты. Вот что: предлагаю сгонять на плотину «Левингтон». Давно там не бывал…
Мы лежали на траве неподалеку от плотины и пялились в небо в сладкой марихуанной полудреме.
— Слушай, хочешь стих в тему утренней болтовни? Вспомнилось чего-то, — спросил Эндрю, передав косяк.
— Валяй!
Он читал про души — древние тени. Про их страдания и сновидения. Про души червивые и страстные, помнящие стоны и поцелуи. Но от последнего четверостишия я провалилась в забытье! Потом даже нашла это стихотворение и выучила концовку наизусть.
— закончил Эндрю.
— Ты чего, Мэй?
Я вышла из ступора от прикосновения Вульфа.
— «Смутная тайна мой дух разрушает», — повторила. — «Далека я от бога».
— Слушай, ты меня пугаешь, Мэй.
Эндрю принялся тормошить.
— Эй, да в норме я. Это ведь не твоих рук дело? — в каком-то мистическом страхе спросила.
— А-а-а, стишок? Не. Это Федерико Гарсия Лорка.
— Кто бы сомневался! Любимый поэт, — горько ухмыльнулась.
— Правда? Почитай что-нибудь.
— Да не мой… И вообще у меня память плохая, — соврала. — А ты ничего так читал, правда, без выражения. Но зато как нельзя в тему. Контрольный в башку. — Я сложила пальцы в пистолет и приложила к виску. — Бах! Бах!
— Спасибо за так себе комплимент! — хихикнул Эндрю.
— Да не за что!
— Ой, честно, только этот стих и помню. Училка не унималась, пока не вызубрил. Одна-единственная пятерка за всю учебу в гребаной школе…
— Понимаю, — протянула, вздохнув. — Хорошо, что выучил… Бах! Бах!
Два дня мы нормально проводили время. Слонялись по городу и окрестностям. Незримый Мартин оставил мой разум. Никаких руин и жертв, чтобы сделать тьму еще гуще. Правда, его терпеливый братец-Гипнос всё еще не унимался. Присылал розы. Не один-два букетика, а штук шесть. В каждом — цветков по пятьдесят. Мама принимала за меня веники. Всё переживала, что в отношениях с женишком случился разлад.
