– И чего ты к нему обращаешься? – равнодушно спросил Иван Григорьевич. Он знал, что Фомичев любит писать в разные газеты, иногда его и печатали, поэтому не удивился статье в «Советской России».
– Да по льготам всё – ведь обижают нас, ветеранов! Ты почитай, почитай статью-то…
– Да почитаю, – успокоил его Иван Григорьевич.
Фомичев ушёл, и Иван Григорьевич сплюнул:
– «Обижают нас»… Опять, небось, требует машину от государства, пенсию ему повысить, лекарства чтоб сколько хошь и даром… А сам, хоть и в Бресте начал воевать, в артполку, аж до Калуги драпанул за месяц, впереди фронта бежал, и стреляли в их полку всего-то раза два – сам рассказал как-то по пьянке. Половину России немцам отдали тогда, а льготы и машину ему давай! Да и был бы артиллерист, а то ведь ездовый, всю войну при лошадях! За всю войну одна «Красная Звезда», и то уж в конце, когда её всем без разбору стали давать. Зато после войны медалей надавали – иконостас! И кто ему на эти льготы должен зарабатывать? Вдовы да сироты? После войны было что ни семья – вдовы да сироты.
Вот ты представь: пришли мы с твоим отцом с фронта, баб, у которых мужиков на фронте прищёлкали, девок, ребятишек малых, сирот собрали бы и сказали: «А теперь, бабы и девки, будете нам на машины зарабатывать!» Мы, дескать, вас спасли от немца, теперь нам за это льготы. А то, что мы миллионы тех же девок да ребятишек оставили под немца, – это как? За это тоже нам льготы? Мне от государства за Победу ничего не надо, сколько платят, столько и ладно, и машины не надо, и таблеток тоже, я вот как заварю зверобоя…
Иван вспомнил их соседку Агнею, недавно умершую. Муж у неё убит был в первых боях, одна в войну в колхозе вырастила троих ребятишек, младший и родился в сорок первом, в самый сенокос.
– Ну ладно, Иван Павлович, пойду я, надо ещё в магазин зайти… – стал прощаться Иван Григорьевич. – О, опять эти едут! – махнул он на проехавшую по дороге вдоль кладбища белую иномарку.
– Кто такие? – спросил Иван.
– Как их… рэкетиры. Из райцентра приезжают пенсии у наших старух трясти.
– Не понял. Как это – трясти?
– Да чего непонятного-то? Приезжают к нам дань собирать. Каждая, если не хочет, чтоб по голове тюкнули да в крапиву, должна с пенсии им по триста рублёв, как они говорят, отстегнуть. Вот так все наши деревни в волости и обложили – получается, как в старину иго татарское.
– Ни хрена себе… А в милицию жаловались?
– Да какая у нас здесь милиция… Один участковый на три или четыре волости. Ездил я однажды в райцентр, бумагу написали, оставили начальнику, а что толку? А эти сначала доедут до крайней деревни, до Марковской, а от неё и заворачивают в каждую деревню. К нам, стало быть, заедут часа через два. И что ведь особенно обидно – кавказцы ездят!
Иван побелел: «И здесь они? В нашей-то глухомани?»
– Иван Григорьевич, иди сейчас домой, приготовь какую-нибудь кочергу и пару лопат, – сказал Потёмкин. – А лучше найди, должен у тебя быть, такой тесак, лучину на самовар щипать.
– Да ты что, Иван… Их же трое и наверняка с ножами, а то и с чем посерьёзней.
– Делай, что сказал…
Потёмкин посидел ещё немного у могилок и стал собираться. И всё думал, думал, о войне своей проклятой…
«Заново бы её начать, да ничего не переиграешь…»
Иван вспомнил, как ему довелось побывать в Москве в день начала первой чеченской кампании, двенадцатого декабря. В штаб округа посылали, а приехал что-то рано в тот день в столицу, надо было убить время, и Потёмкин пошёл на Красную площадь. На самой площади ещё не было ни души, на окрестных улицах тоже. Только у Мавзолея жалобно выл бездомный пудель. Впечатление было такое, что население оставило город, а неприятельская армия в него ещё не вошла.
Первый повстречавшийся Потёмкину прохожий занимался тем, что расклеивал листовки на стенах домов. Листовка приглашала на митинг протеста женщин, который должен пройти у ВДНХ. Протеста, как гласила листовка, против начавшейся войны в Чечне.
«Война? А мы почему ничего не знаем?» – удивился Иван.
Получив бумаги в штабе округа, Потёмкин к двенадцати часам, времени начала митинга, приехал к ВДНХ. На площади перед выставкой уже бродили несколько сотен человек, то и дело колыхались на ветру красные знамёна.
Какой же митинг в тогдашней Москве без Виктора Анпилова – «агитатора, горлана, главаря».
– Англия… Америка… Буржуазия… – заглушал громогласный Анпилов плач Танечки Булановой из ближайшего «комка».
Ивана толкнули двое мужчин, пробиравшихся через толпу с импортным телевизором, только что купленным где-то на выставке.
Некоторые старушки стояли с кастрюлями и ложками в руках. «Это при трещащих-то от изобилия прилавках московских магазинов!» – подумал Иван.
Анпилов предоставил слово «национальной героине СССР» Сажи Умалатовой. Оказалось, что она только что из Чечни, у неё там под гусеницами российских танков погиб отец. Толпа завелась ещё больше.
