Донн — один из выдающихся интровертов, виртуозно перекладывающий собственную субъективность на общедоступный язык чувств и переживаний.
Преднамеренной дисгармонией стиха, ломкой ритма, интеллектуальной усложненностью слога Донн решал одну сверхзадачу — адекватно передать человеческую многомерность. В своем восхождении от радостного гедонизма и эпикурейства к меланхолическому раздумью о бренности бытия он шаг за шагом исследует путь человеческой души от рождения и до смерти. В этом исследовании мы уже ощущаем мотивы, характерные для Джойса, Музиля, Кафки.
Казалось бы, ничто не угрожает юному дарованию. Прекрасное образование, связи, здоровье, участие в морских походах Эссекса в Кадис и на Азоры, наконец высокая должность секретаря лорда-хранителя печати.
Но… от судьбы, обрушивающей на своего избранника беды, здоровые гении не могут уберечься точно так же, как гении больные. Не соврати и не похить Донн племянницу Эджертона Анну Мор, не окажись он в лондонской тюрьме Флит, не потеряй влиятельных благодетелей, не умри Анна в молодости, кто знает, родились бы или нет «Анатомия мира», «Путь души», «Благочестивые сонеты»…
Можно сказать, что бедствия, выпавшие на его долю, были не столь длительны и велики, но есть ли мера несчастьям? Кто знает, кто проследил, как жизнерадостность постепенно перерождается в меланхолию и пессимизм, перерабатывая порыв жизни в движение к смерти?
Перелом, приведший его к капелланству, превращение лирического поэта в настоятеля собора Св. Павла, отречение от столь необходимой ему светскости — без этого нам не понять Джона Донна как религиозного поэта. Но даже в его прозе до и после 1610 года всегда присутствуют «два Донна»: Донн «Проблем и парадоксов» и Донн «Проповедей».
Эволюция Донна во всех отношениях характерна для гения, чей путь к высотам человеческого духа начинается с бурного кипения страстей и завершается болью человеческого самопознания. С той особенностью, что одни приходят к перелому в конце, а другие, как Донн, в расцвете.
Перелом происходит абсолютно во всем: в мировоззрении, в тематике, в стиле. От непосредственности эмоций — к высокой философичности, от прозрачности образа — к сложной аллегории, от вийонирования — к гонгоризмам, от юношеской дерзости — к зрелой духовности, от открытости — к консептизму, от конкретности — к эмблематичности, от ренессансной гомоцентричности — к мистическому духовидению.
Именно в религиозном мироощущении, в беспокойстве, сомнении, тревоге, боли, в остроте восприятия зыбкой хаотичности мира, в высокой человечности, тревожащейся за судьбу личности, будь то барокко Гонгоры, Спонда или Донна, постромантизм Бодлера или модернизм Элиота, и состоит непременный критерий вечной поэзии, разделяющий пишущую братию на Поэтов и стихоплетов.
Если элегии Донна, ведущие от Проперция и Тибула к Мильтону, предвосхищают романтиков XIX и лириков XX века, то его сатиры, отталкивающиеся от Ювенала и во многом перекликающиеся с «Трагическими поэмами» Агриппы д’Обинье и с филиппиками Ренье, являются поэтическими параллелями будущих английских эссе или французских «опытов».
В «Парадоксах и проблемах» перед нами предстает подлинный, а не присяжный гуманист, как попугай, кричащий «Осанна, осанна, осанна!» — Осанна человеку. Донн соболезнует, сочувствует, сопереживает людям — их бедам, их несчастьям, их самонадеянности и наивности, но он не скрывает и той правды, которую жизнь открыла ему: что человек жалок и ничтожен — игрушка в руках Провидения, что он несовершенен и не желает быть иным, что он зол и агрессивен и что нет иного пути к его обузданию, нежели религия.
Еще не став проповедником и деканом, он уже создает свои вдохновенные divine, молитвы и проповеди, в которых мистические размышления о жизни и смерти пропитаны любовью к человечеству и желанием вразумить его Божественным Словом.
Что такое метафизическая поэзия?
