О, нечто трудно определимое — как «Путь души». Это и изощренная орнаментальность, и интеллектуальная усложненность, и многозначная образность, и гонгористская темнота, и резкость каденций, и преднамеренная дисгармония, но прежде всего это платоническое мировосприятие, «размышление о страданиях души в сей жизни и радостях ее в мире ином».
Конечно, и в любовной лирике Донн — новатор-виртуоз, не страшащийся снижения возвышенного и возвышения сниженного. Но по-настоящему он велик все-таки в «Благочестивых сонетах» и в «Пути души», а не в «Общности обладания» или «Блохе». Он и сам знает это, когда называет свою лирику любовницей, а метафизику — законной женой.
Почему мы не приемлем этот шедевр — «Путь души»? Нет, вовсе не потому, что «Великая Судьба — наместник Бога». И даже не за пифагорейский метемпсихоз: путь души, кочующей из мандрагоры в яйцо птицы, рыбу, кита, мышь, слона, волка, обезьяну, женщину, отмечен печатью дьявола, душа порочна по своей природе, порочна в самом своем основании, и здесь ничего не изменишь! Донн действительно близок к Марино, Спонду и Гонгоре, но еще ближе к Элиоту и Джойсу.
Сам Джон Донн определял «Путь души» как сатиру, сатирикон. Но это скорее не сатира, а ирония, сарказм. В 52 десятистрочных строфах христианский миф о душе воспроизведен в форме прозрачной, но многослойной аллегории странничества.
Сравнивая бессмертную душу с грязным, уродливым, нелепым земным миром, с плотью, в которую она облечена, Донн всё больше проникается чувством омерзения к земному. Чем дальше разворачиваются ее странствия, тем больше душа перестает быть человеческой и тем сильней уподобляется своему мистическому эйдосу. Гротескные, граничащие с кощунствами образы перерастают в исступленно-мистические, а затем в чисто духовные, символизируя полную победу неба над землей — победу, так необходимую на земле, а не на небе.
Поэт, переживший свою любовь, — не убитый на дуэли, не повесившийся, не умерший с голоду или от туберкулеза, — должен стать Донном: сменить лиру на погребальный колокол.
Все великие поэты, юношами пишущие песни и сонеты, перешагнув рубикон, кончают «Анатомиями мира», «Путем души» или вторым «Фаустом». Если после 40 лет человек мыслит, как подросток, то это уже не инфантильность, а олигофрения. Вот почему немногие поэты, которым удается до этого возраста дожить, переживают смену мировоззрения. Когда же мировоззрение не меняется, слишком велика опасность закостенения духа.
Нет, трагедия Джона Донна — а трагедия была! — не в том, что он испугался смелости мыслей и чувств, и не в том, что, потрясенный и испуганный зрелищем мира, он обрел убежище в церкви, отказавшись от самого себя, но в том, что, повинуясь своему душевному строю, он, поэт плоти и разума, жизнелюб и гуманист, не имел альтернативы: религия и отказ от мирского оказались для него единственным и последним убежищем. Как некогда один из Отцов Церкви, он рассматривал свою жизнь как результат Божьего благоволения; как мудрец, он не нашел ничего взамен молитвы.
Он начал с воспевания невымышленной любви, а кончил постижением сущности человека — властителя природы и горсти праха, силы и бессилия, разума и безумства.
В обскурантизме Донна, воспринимающего познанье мира как крушение разума, — не реакционность, а прозрение, свойственное всем острым умам.
В диптихе «Анатомия мира» тема тщеты жизни насквозь пропитывает стихию поэмы-проповеди, в которой разворачивается по-дантовски потрясающая и по-мильтоновски аллегорическая картина упадка и разложения мира.
Вот когда зазвучали в полную силу настроения, и раньше уже прорывавшиеся у Донна! Всё, что видит вокруг себя поэт, поражено распадом и разрушением: человек, природа, земной шар, вселенная.
Джон Донн уже знает: надежды тщетны, он скорбит о случившемся, но он правдив: всё к худшему в лучшем из миров, человек жалок, небеса безмолвны, грядет Армагеддон. Гармония, о которой мечтали лучшие умы, обречена и невозможна в мире злобного беспорядка. Последнее, что остается несчастной душе в таком мире, — обратиться к небесам в ожидании божественной благодати.
