«Такое переживание достигает полноты по ту сторону мирской суеты, свободное от всего. Оно не нуждается в пище, и яд не может повредить ему. Душа, которая возрастает в этом переживании, крепнет сама в себе, владеет самою собой, переживает саму себя — безгранично. Теперь она беспредельна потому, что полностью пожертвовала собой как вещью, принадлежащей миру, полностью погрузилась в свою глубину; ядро и кожура, солнце и глаз, пьющий и питье в одном»
В отличие от многих визионеров, достигавших просветления путем «молчания разума» (полного подавления сознания), видения Я. Бёме рождались естественным образом на лоне природы и в ясном состоянии ума. Да и проблемы, исследуемые им в процессе духовных прорывов, это проблемы познания, «истинного неба», незримого внешнему глазу.
Это вопрос о значении добра и зла как структурных компонентах сущего. Вопрос о бесконечном качественном различии между Богом и человеком — вопрос, который до Бёме волновал пророка Иеремию, Лютера, Кальвина, а после — Паскаля, Киркегора и Карла Барта.
Якоб Бёме был, если можно так выразиться, мистиком природы. Во втором его озарении схвачена суть этого понятия:
Взгляд Бёме привлекло отполированное оловянное блюдо, в котором отражалось солнце. Вдруг его охватило странное чувство — показалось, будто он проникает в самую суть природы и прозревает ее сокровеннейшую тайну. Пораженный, он, желая избавиться от столь самонадеянных мечтаний, вышел на луг. Видение не развеялось, а стало даже еще отчетливее. Травы и цветы заволновались под действием неведомых неугасимых сил. Укутывающая природу пелена материальности утончилась и приоткрыла дотоле скрытое под ней биение бескрайней жизни.
Это можно интерпретировать как ощущение того, что всё в мире исполнено значения. Свидетельствует К. Уилсон:
«По-разному можно истолковывать видение Бёме, но всё сойдется на одном: на ощущении, что всё в природе исполнено
Человек в антропологии Я. Бёме — высшая точка эволюции жизни и сам являет собой процесс, он не завершен, но постоянно стремится к завершению. «Человек — это малый мир в большом и имеет в себе все качества большого мира…»
«Ты не должен думать, будто мой ветхий человек — живой святой или ангел. Нет, брат мой, он сидит вместе со всеми другими людьми в доме гнева и смерти, и он — постоянный враг Бога, он погружен в свои грехи и злобу, как и все люди, и он полон ошибок. Но ты должен, однако, знать, что он находится в смятенном стремлении к рождению, и он хотел бы избавиться от своих гнева и злобы и все же не может этого сделать. Ибо он как и весь дом мира сего, где постоянно борются между собой любовь и гнев и все время среди страха рождается новая плоть. И должно быть посему, если ты хочешь быть рожденным заново. Иначе же ни один человек не достигнет возрождения».
Обладая мощным пророческим чувством, Я. Бёме — совершенно в духе М. Экхарта, И. Таулера и Г. Сузо — видит собственный дар не в глубине научного познания, но в мистическом жаре, подражании Христу, внутреннем преображении. «Я получил от Бога мои дары» — означает: только внутри меня самого идет процесс рождения знания; от внутреннего душевного знания надлежит переходить к практическому душевному опыту.
Я. Бёме вдохновлялся своими экстазами и видел в себе человека, способного к духовному обучению других. Цель его книг, так и не получивших признания при его жизни, — не столько проинформировать читателей о своих видениях, сколько направить их на путь внутреннего развития. Новое рождение человека может наступить «после того как Утренняя Заря взойдет в душе». Цель каждого — пробудить Христа в собственной душе, пройти весь Его путь, ибо «всякое мудрование и искание воли Божией без обращения сердца — пустая вещь».
Еще в пору ученичества у сапожника Якоб получил первое «посвящение в царство Глубины» — встретился с незнакомцем с сияющими глазами, который, выведя его из мастерской на улицу, сказал: «Якоб, ныне ты мал, но ты изменишься и станешь большим человеком — мужем, которому будет дивиться мир…»
Хотя свое первое пророческое видение, вызванное блеском оловянного или цинкового блюда, Якоб Бёме пережил в 25-летнем возрасте, в нем всегда пылал скрытый огонь, о котором он сам писал: «…В течение значительного времени благодатный свет не являлся, во мне словно тлел сокрытый огонь, и не было ничего, кроме страха».
