В качестве примера В. Дильтей приводит уже указанное стихотворение «Половина жизни» (которое, кстати, удивительно напоминает картину Винсента Ван Гога):
Гимны позднего Гёльдерлина для него самого являлись исполнением высшего поэтического предназначения. Любопытно, что «вхождение» Гёльдерлина в безумие сопровождалось (вполне, как позже у Ницше) подъемом, а не спадом настроения, ощущением силы и твердости духа. В 1800 году он пишет что «стал уверенней и тверже», а в 1801-м, что обрел, наконец, уверенность и готов исполнить свое предназначение на этой земле…
Какие бы мучения ни испытывал поэт в процессе болезни и как бы сильно ни задевали его реальные нужды действительности, теперь это уже не имеет для него большого значения; он живет только своей работой, ничего, кроме нее, не видит и переживает в ней такой подъем, который в той же мере понятен, в какой может быть причинно связан и с шизофреническим эйфорически-метафизическим возбуждением. Так создаются те последние стихотворения, которые возникают в медленных переходах после стихотворений времени еще свободного от болезни, после них — тоже в медленных переходах — возникают уже упоминавшиеся стихи-руины позднего периода.
«Ночные песни», написанные уже за порогом безумия, — нечто беспрецедентное в мировой поэзии: чистый экстаз, ритм, поток болезненного вдохновения. Мысль уже временами покидает его, но связи между словами, хотя и ослаблены, но еще не исчезли, импровизация еще не превратилась в бессмысленность, смысл — в хаос. Он еще осознает себя и свое сопротивление разрушению, но он осознает и другое — «как ручей, уносит в дали меня нечто, необъятное, будто Азия».
Чем дальше, тем сильнее рвется и эта слабая связь, мысль ускользает, едва зародившись, остается лишь упоение ритмом, буйство языковой стихии, в которой затем начнут искать глубины языковой мудрости.
Что касается гёльдерлиновской парадигмы, то она, разумеется, предстает здесь резко усугубленной контекстом ХХ века. Гёльдерлин при всей своей уникальности на фоне своего времени еще не мог сознательно тематизировать выпадения из коммуникации как такового; достаточно вспомнить, что его знаменитое стихотворение из времен безумия «Различны линии бегущей жизни…» родилось в ответ на просьбу совсем простого человека, ходившего за больным, написать что-нибудь специально для него, — чтобы увидеть за гёльдерлиновскими темнотами, именно в качестве темнот вдохновлявшими Георге и того же Тракля, потрясающе наивную и непосредственную веру в сообщимость слова поверх всех социокультурных и прочих межей.
Своей судьбой Гёльдерлин как бы подтвердил пророчество о том, что «речь есть опаснейшее из имуществ, дарованных человеку». Иногда безумие Гёльдерлина трактуют как высшую заботу богов, о которой сам поэт написал в знаменитой элегии «Хлеб и вино»:
Этот человек не только дважды умер — один раз в 1807-м, второй — в 1843 году, но и дважды родился — в 1770-м и 150 лет спустя. Ведь его не признавали вплоть до 20-х годов ХХ столетия. Его время не ощутило ни силу его мысли, ни мощь страсти, ни масштаб поэтического дарования. Разве что К. Брентано, но и тот разглядел одну только печаль: «Возвышенная, созерцательная печаль, быть может, никогда не была так чудесно выражена. Иногда этот гений мрачнеет и погружается в горький колодец своего сердца, но чаще апокалиптическая звезда его печали дивно и трогательно сияет над широким морем его чувств».
