Тракля рассматривают как раннего экспрессиониста, хотя среди критиков нет единства: его лирику часто относят к модернизму, символизму, импрессионизму, неоромантике, югендштилю, хотя по мне гениальность не подлежит рубрикации: Тракль есть Тракль и больше никто.
Будучи бесспорно прóклятым поэтом, лириком «последних времен» и «заката Европы», он — вполне естественно, а не парадоксально — отражал свет и мрак, духовность и кощунства, аскезу и инфернальную атмосферу своего времени и своей жизни, одним словом, — «горькое время конца».
Предчувствуя закат христианства и надвигающуюся европейскую катастрофу, Тракль был полностью сосредоточен на сакраментальной реальности тревоги и испуга, греха и недуга, преступления и ненаказания, причем относился ко всему этому не с позиции реализма, но — статической созерцательности, медитативности, мистического присутствия. Сам Тракль видел свою странную и непутевую жизнь как эмблему времени, как знак, как значимое для всех знамение, — и это вполне отвечало глубинному духу его поэзии «конца времен».
Поэтическая техника Тракля наследует нанизывание эпитетов, образов, цветов, назывных предложений, присущих поздней готике полузабытых германских поэтов XVIII века. Это — образность эмблематики и геральдики, виртуозная символика света и цвета средневекового и барочного искусства или католической литургики, взгляд на мир «с позиции вечности» или эсхатологического «навсегда».
Как и у Готфрида Бенна, кстати, тоже постоянно разрабатывавшего в своих стихах цветовую символику, образы Тракля нагружены сразу несколькими семантическими планами. Это, безусловно, усложняет понимание текста, придавая ему некоторую герметичность, но тем самым автор безгранично расширял выразительные возможности поэзии.
Излюбленные словечки Тракля и одновременно символы его душевной жизни — dunkel (темный, смутный, сумрачный, туманный, таинственный, неизвестный, неведомый), Untergang (закат, заход, запад, сумеречность, гибель, катастрофа, исчезновение), Geistliche (духоносность, священство), Fremdling (чужеземец, пришелец), Scheinende (cветящееся, кажущееся), Abgeschiedene (отрешенный, отдаленный), fremd (чужой, чуждый, нездешний, иной, посторонний, неизвестный). В поэзии Тракля Geworfenheit («заброшенность») не просто одна из категорий бытия, но бытие само по себе.
Я обращаю внимание на полифоничность и расплывчатость этих языковых понятий, как бы созданных специально для метафизической поэзии (глубина которых самодостаточна).
Эта траклевская полифония хорошо видна в его удивительном «Гелиане» или в «Псалме», посвященном Карлу Краусу. В этом «новом пространстве» конфликты между «этим» и «иным», между обыденно-захватанным и священным сняты в новом созерцательно-экстатическом синтезе. Человеческая обыденная жизнь предстает этому «внемирному» наблюдателю как таинство вне всяких смыслов, как одновременность загадочных, порой фантастических и жутких, но в любом случае завораживающих обрядов.
К этому следует добавить сакральное, я бы сказал — просветленное, отношение Тракля к миру, который в его поэтической метафизике отвечает современным идеям холизма — цельности и ценности, мистического единства и безвременности бытия. В этом отношении понятен ответ Тракля на вопрос: «Как вы объясните такие религиозные, но не христианские явления, как Будда или древние китайские мудрецы?» Ответ Тракля: «Все они тоже получили свет от Христа».
По словам Казимира Эдшмида, Георг Тракль наполнял природу элегическими призраками никогда не виданной светящейся красоты.
Тракль — поэт верлибров, но, в отличие от других символистов, необузданности и экстатичности речевого потока он предпочитал отрешенность слова, его эмпедокловское таинство, темноту, многозначность, полифоническую емкость — собственно то, что отличает больших поэтов масштаба Гёльдерлина или Георге — от «малых сих».
Язык поэзии многозначен по своей сущности, причем многозначен по-своему. Мы не можем услышать поэтического высказывания, если по собственному тупоумию настроены воспринимать его в каком-либо одном значении.
Сумерки и ночь, закат и смерть, безумие и зверь, пруд и камень, птичья стая и челн, пришелец и брат, Бог и дух, так же как и названия цветов: синий и зеленый, белый и черный, красный и серебряный, золотой и темный, снова и снова говорят о множественном.
Глубина и напластование смыслов в сочетании с глубинной экзистенциальной психологией человека прослеживаются в стихотворении Тракля с удивительным названием «Семипсалмие смерти» («Песни смерти на семь голосов»), будто бы специально созданном для целого каскада дешифровок:
Аристократ родного языка, Тракль часто употреблял слово «духоносность», прекрасно передающее содержательную наполненность стихов этого воистину «чужого», «не от мира сего» страдальца или пришельца.
