Сам Целан, как до него Киркегор, считал себя несчастнейшим человеком на свете. «Нет на свете человека несчастней меня», — повторял он снова и снова. По свидетельству Эмиля Мишеля Чиорана, общение с этим крайне измученным человеком было нелегким: «К людям он относился с предубеждением, держался за свою недоверчивость, и тем настойчивее, чем сильнее был его болезненный страх оказаться уязвленным. Его ранило всё».
Увы, начинающееся признание по времени совпало с резким ухудшением душевного состояния поэта: болезнь ходила за ним по пятам, несколько раз Пауль побывал в психиатрической клинике, но даже врачи были не в состоянии предотвратить быстро нарастающий душевный кризис. Возможно, это было даже не психическое расстройство, но непреодолимая боль выжженного сердца. В ноябре 1965 года в приступе душевного помутнения, Целан пытался убить жену — после этого акта агрессии они окончательно расстались. Позже, в 1967-м, Жизель подала на развод, но это лишь усилило сумеречное состояние Пауля.
В ночь с 19 на 20 апреля 1970 года с моста Мирабо в Париже в Сену бросился человек и сразу, как камень, скрылся под водой. Течение Сены здесь довольно быстрое и поиск самоубийцы не увенчался успехом. Тело утопленника нашли лишь 1 мая в десяти километрах от Парижа. В кармане плаща погибшего обнаружили вид на жительство, и вскоре картотека Центрального управления городской полиции Парижа выдала полные сведения: Пауль Лео Анчель, гражданин Австрии, год рождения — 1920, национальность — еврей, профессия — литератор, в Париже постоянно проживал с 1950 года.
Так П. Целан нашел «последнее пристанище в месте, которое не может быть названо». Его самоубийство окутано пеленой странностей. 49-летний поэт бросился в Сену недалеко от места его последней квартиры. Было достаточно много причин, на которые можно «списать» самовольный уход: постоянно усиливающаяся депрессия, частое пребывание в психиатрических клиниках, разорванные семейные отношения, чудовищный скандал с обвинением в плагиате, которое Целану выдвинула жена покойного французского поэта Ивана Голля. За этой низкой кампанией не стояло ничего, кроме литературной зависти. Целану угрожали судом, а пресса, как всегда в подобных случаях, смаковала сенсацию. Кроме того, Пауль близко к сердцу принял новую волну антисемитизма, возникшего через полтора десятилетия после войны, — он физически ощущал ненависть, получая оскорбительные записки во время литературных выступлений. Некоторые биографы считают, что Пауль Целан покончил с собой, поняв, что из-за болезни не может больше писать. От лекарств он утрачивал память, у него просто не оставалось физических сил.
Разделив судьбу Рембо, Тракля, Блока, Есенина, Мандельштама, Целан умер отверженным и одиноким. Достаточно сказать, что многие книги Целана («Песок из урн», «Насилие света», «Снежный надел», «Ограда времени») впервые увидели свет лишь после смерти поэта. Его значимость в полной мере была осознана лишь после смерти, когда Целана называли «небожителем на грешной земле», «берегом нашего сердца», «человеком, спасшим честь языка» и «самым значительным немецкоязычным лириком послевоенной Европы».
Поэтическая эволюция Целана была направлена в сторону непрерывного усложнения формы и содержания — вплоть до верлибра, в котором не только затемнялся смысл разорванных строк, но происходило разрушение словесной ткани, а сложная символика отражала постепенное соскальзывание собственной жизни поэта в небытие. Для поздних книг Целана «Роза — Никому» (1963) или «Солнценити» (1968) характерна усложненная образность и редкая суггестивная сила.
Читать Целана действительно сложно, еще сложнее — понимать. Сам же он считал, что каждое стихотворение — способ передачи себя, особый вид рукопожатия. Целан — трудный поэт, я бы сказал, поэт недоступный для рядового читателя, да и читателю изощренному он не открывается с первого прочтения. Поэтому его творчество не только при жизни, но и ныне вызывает непонимание, еще чаще — безразличие. Вместе с тем «герметичность», многозначность, сложность образов и аллюзий поэзии Целана пленяют взыскательного читателя, превращает его стихи в «лакомство» для гурманов — образ очень точный, потому что для любителей раритетов читать и перечитывать Целана (как Элиота, Паунда, Рильке, Тракля, Бенна) — сущее наслаждение.
Как в случае джойсовских «Поминок по Финнегану», герметичность поздних целановских текстов до сих пор вызывает настоящий шквал комментариев к его стихам, так что их критический анализ многократно превышает количество написанного им самим. Стихи Целана как бы созданы для комментариев, не случайно они привлекали к себе внимание стольких философов и филологов. По словам критиков, поэзия Целана «завораживает, как магические тексты или клинописи, которые еще только предстоит расшифровать». Но никакие «расшифровки» не способны заменить целановские стихи, в лучшем случае облегчая их понимание, раскрывая смысл сказанного поэтом.
