Фуга смерти Черное молоко рассвета мы пьем его на ночьпьем его в полдень и утром мы пьем его ночьюпьем и пьеми роем могилу в воздушных пространствах где не тесно лежатьнекто живет в своем доме играет со змеями пишеткогда темнеет в Германию твой волос златой Маргаритаон пишет и выходит из дому и звезды мерцают он свистнет своимволкодавамон свистнет евреев к себе чтоб копали могилу в землеон даст нам приказ плясовую игратьЧерное млеко рассвета мы пьем тебя ночьюпьем тебя утром и в полдень пьем тебя на ночьпьем и пьемнекто живет в своем доме играет со змеями пишеткогда темнеет в Германию твой волос златой МаргаритаТвой волос как пепл Суламифьмы копаем могилу в ветрах так не тесно лежатьон кричит эй вы там глубже втыкайте лопатуа вы запевайте кричит и играетон выхватит нож из-за пояса взмах его глаза голубывы глубже вонзайте лопаты а вы плясовую играйтеЧерное млеко рассвета мы пьем тебя ночьюпьем тебя в полдень и утром пьем тебя на ночьпьем и пьемнекто живет в доме твой волос златой Маргаритатвой волос как пепл Суламифь он змеями играетОн зовет играет все слаще смертьсмерть это мастер германскийон зовет и водит по струнам смычком темнеет и дымомплывете вы к небув могилу над облаками где не тесно лежатьЧерное млеко рассвета мы пьем тебя ночьюмы пьем тебя в полдень смерть это мастер германскийпьем тебя ночью и утром и пьем и пьемсмерть это мастер германский его глаз голубойвыстрелит пулей свинцовой в тебя наповалнекто живет в доме твой волос златой Маргаритапсов натравил на нас подарил намв воздушных пространствах могилумечтая играет со змеями смерть это мастер германскийтвой волос златой Маргаритатвой волос как пепл СуламифьО чем это стихотворение, полное столь пронзительной силы, невыразимой тоски и музыкальной прелести? Чем оно привлекает вот уже несколько поколений ценителей высокой поэзии? Я полагаю, — многослойностью метафор, сложнейшей системой ассоциаций, допускающих воистину неисчерпаемые толкования.
«Фуга смерти», с ее расшатанным синтаксисом (не зря она печатается без знаков препинания), бормочущей монотонной дикцией, с почти маниакальным повторением одних и тех же формул, в самом деле построена как фуга: голоса подхватывают одну и ту же музыкальную фразу.
Первый слой очевиден: речь идет о лагере уничтожения, о заключенных, которых заставили рыть яму, куда на рассвете будут сброшены их трупы. Но, кажется, их ждет другое: сожженные в печах, невесомым дымом поднимутся они в облачное небо. За этим кругом образов просматривается другой — воспоминания детства. Ребенок пьет на ночь молоко. Утром он сидит в классе на уроке музыки. Лагерь — это немецкая школа, обреченные на смерть евреи — ученики. (Воспитание — постоянная тема классической немецкой литературы.) Надзиратель-эсэсовец с кинжалом у пояса, пишущий по вечерам нежные письма невесте, играющий на скрипке, — это педагог, лагерь вдалбливает то, чему нигде нельзя научиться, смерть — учитель из Германии, мастер германский. Сквозь всю ткань стихотворения просвечивают два женских образа: золотоволосая Гретхен, согрешившая героиня Гёте и традиционный образ Германии, — и Суламифь, возлюбленная царя Соломона, девушка с пепельными волосами. Теперь она сама станет пеплом.
