Машина ехала по московским улицам. Это было нечто! Даром, что поздний вечер — народу везде тьма. На Манежной был многолюдный митинг. На Лубянке — тоже митинг. На Сретенке шла стрельба. На Сухаревке милиционеры цинично били и обирали людей.
И везде был мусор-мусор-мусор. Будто все коммунальные службы получили задание не убирать город, а наоборот — завозить отходы со свалок. А ещё везде были бомжи. Они валялись в огромных количествах — примерно столько бывало загорающих на городском пляже Сочи в разгар сезона. Пахло огромной помойкой.
— Трущобы какие-то, — сказал Лаврушин.
— Пярястройка, — сказал старушка, сидящая рядом с шофёром такси.
Постояльцам хозяйка отвела маленькую комнатёнку. Там были железная, с шишечками кровать и скрипучая раскладушка. Бельё чистое, квартира тёплая, воздух свежий — что ещё надо?
— Чай с вареньем идите пить, — позвала старушка.
В квартире, стянув с себя крестом перевязанный платок, она выглядела существом премилым, особенно когда разливала из серебряного чайника заварку и из «Мулинэкса» горячую воду. Мебель в комнате была старая и ветхая — платяной шкаф, с петлистыми спинками стулья, на которые для мягкости положены мягкие цветастые подушки. Абажур массивной бронзовой лампы бросал мягкий красный свет.
На столе стояли розетки, вазочка с вареньем, блюдо с яблочным пирогом и тарелочка с печеньем «Юбилейное».
— Пейте-ешьте. Небось голодные, — приговаривала старушка.
— Есть немного, — кивнул Степан.
— Не знала, что гости будут, а то бы чего получше наготовила.
Говорила она с мягкими деревенскими интонациями, и вся была тёплая, домашняя, под стать своему тёплому и уютному дому.
— Откуда родом-то? — спросила она.
— Из Ленинграда, — врать вошло у Лаврушина в привычку, поскольку без вранья нечего и браться путешествовать по измерениям. Враньё — это как скафандр. Чем лучше врёшь, тем лучше защита от враждебной окружающей среды.
— Ох, — только и покачала жалостливо старушка головой, и по её выражению на лице можно было понять, что ничего хорошего в Ленинграде не происходит.
— Одинокая я, — завела долгий разговор старушка. — Людей больше не для денег пускаю, а чтобы было с кем поговорить. Люблю общение. Ещё когда в ГУЛАГе сидела, с людями общалась.
— И вы сидели в ГУЛАГе? — удивился Лаврушин.
— А то как же, — удивилась старуха. — У нас все сидели. Или сажали и охраняли. Времена такие были.
— Какие?
— А такие, что кроме ГУЛАГа ничего и не было.
— Угу.
— Интересные люди на постой останавливались. Только они у меня почему-то долго не живут.
— Да? — больше из вежливости удивился Лаврушин. Он уже понял, что в этом мире, где все сидели в ГУЛАГе, долго не живут.
— Вот помню снимала одна комнату, — с грустью произнесла старушка. — Проститутка вальтовая.
— Валютная.
— Во-во, валютная. Ну такая голубушка, такая лапочка. В Швецию уехала. И теперь пишет мне письма оттуда — не ндравятся они ей, шведы эти. Она, оказывается, истинная патриотка. Ясно?
— Куда яснее, — поддакивал Лаврушин.
— Так и пишет: «Баба Анюта, никто не может любить Россию лучше проститутки в изгнании».
— Сильно сказано.
— Потом жил ещё один человек. Обходительный такой. Он ото всех скрывался. Он с товарищами золото КПСС заныкал. Так его КГБ из окна и выбросило.
— Ничего себе.
— Вор один беглый жил. Тоже обходительный. Вежливый. Но недолго ночевал. Ограбил какого-то крёстного отца на миллион долларов и убег.
— Бывает.
— Поэтесса жила. Гавнагардистка.
— Авангардситка?
— Во-во… Вены зубочисткой, ласточка, вскрыла. Теперь на канатчиковой даче. Ох, умная была.
— Они умные.
— Рок-певица была. В наркологической больнице теперь.
— Вот ведь как.
— И ещё этот, киллер, был. Из благородных.
— Из дворян?
— Ну, не знаю. Он так и говорил — я благородный киллер. И каждый день на работу с ружом ходил.
— И где он?
— Застрелили, ироды. Жалко, — старушка вытерла платочком глаза от навернувшихся слёз.
После ужина друзья начали военный совет в своей комнате.
— Что дальше-то? — спросил Степан.
— Будем ждать, пока я не смогу в другой мир перескочить?
— Скачем из мира в мир, как вши тифозные. И ничего не нашли.
— Должно же быть решение этой шарады. Должны мы во всём разобраться. А разберёмся — найдём выход из положения.
— Или вход в ещё худшее положение.
— Как повезёт, — кивнул Лаврушин. — А пока можно и Большого Японца поискать.
— В Москве?
— Чем чёрт не шутит. Он шатается по измерениям, как захочет.
— А сейчас?
— Спать.
— Точно Фредди не придёт? — опасливо огляделся Степан, будто стремясь высмотреть маньяка.
— Уверен.
Друзья провалились в сон.
Ночь прошла спокойно. И даже выстрелы в темноте опасного, как джунгли, мегаполиса не могли их потревожить. Правда, один раз пришлось проснуться, когда по шоссе промчалась стальная армада — марш рокеров.
— Чтобы у вас колёса отвалились, — застонал Лаврушин, переворачиваясь на другой бок.
