Свет начал меркнуть — медленно и неторопливо. По комнате разливалось знакомое сиреневое марево. В центре помещения опять возникло свечение, и начал щекотать ноздри запах озона.
Лаврушин судорожно вздохнул и до боли сжал пальцы. И с изумлением увидел, что пальцы прошли сквозь авторучку. Потом ручка отекла на стол коричневым синей бугрящейся массой. И ножки пластмассового стола в это время тоже превращались в такую же синюю массу, стол будто врастали в пол.
Щёлк! Экран треснул. Трещина прошла по пульту в углу комнаты.
А потом марево исчезло.
Зажёгся свет. Всё было как и раньше. О происшедшем напоминали расплывшиеся ножки стола, да расколотый экран.
— Дела-а-а, — прошептал Степан…
В беге цифр на голографических часах в углу комнаты было что-то колдовское. Притом колдовство это было самого худшего пошиба. Ведь часы отсчитывали время до прихода Стинкольна, а значит и время окончания головоморочинья, лживого умолчания, неясных надежд, которыми тешились земляне.
Учитывая репутация Стинкольна, его одержимость и совершеннейшее отсутствие каких-либо добрых человеческих качеств, нетрудно было представить, чем закончится признание землян о невозможности выполнить его волю.
— Скоро упырь появится, — сказал Степан по-русски, он глядел на часы зло, тоже недовольный их быстрым бегом.
— Может, сумеем его в чём-то убедить.
— Ага!
— В конце концов мы можем стать его козырем в торге с Кунаном.
— Угу!
— Или он может нас за выкуп передать Содружеству.
— Эге… — Степан покачал головой, глядя на друга, как на дитё неразумное. — Лаврушин, ты что, не понял? Мы имеем дело с упрямой скотиной. Если сейчас выйдет не по его — он вызверится. А когда Стинкольн вызверивается, это…
— Можешь не уточнять.
— Угу…
Степан был прав. По части упрямства он мог быть экспертом, поэтому Лаврушин ему верил. Действительно, мафиози был именно таким — необузданным в гневе, готовым ради того, чтобы потешить свою злобу, отказаться даже от выгоды. Может, поэтому и жив до сих пор, пережил своих более расчётливых коллег. Где нужно было просчитывать и продумывать, он просто ломился вперёд тяжёлым танком. И побеждал.
А часы продолжали идти. Глядя на скачущие цифры, Лаврушин впал в оцепенение. Он думал, что, скорее всего, это истекают последние часы его жизни. Жизни где-то удавшейся, а где-то и не очень. Но если ещё недавно впереди было время, когда можно будет что-то исправить, что-то достичь, то теперь кто-то установил глухую стену, отсекающую его от этого самого будущего.
Ещё две минуты прошло.
Мысли плана «вот дурак, отказался бы от предложения Инспектора, сейчас лежал бы дома на диване и переругивался с Мозгом», он отогнал от себя. Он гордился тем моментом, когда, несмотря на мизерную возможность успеха, сказал всем чертям назло: «Согласен». Это была звёздная минута. Лаврушин почувствовал, что вечный неловкий недотёпа-очкарик, неизменный победитель математических и физических Олимпиад, звезда науки, он способен не только ломать голову над научными проблемами. Он способен на поступок. Притом на поступок благородный. И пускай трусы и циники станут утверждать, что такие поступки глупость. Лаврушин показал, что способен быть человеком!
Ещё три минуты побоку. Близится час расплаты.
Как обидно, что всё оказалось напрасным. И путь в сотни световых лет. И все благие порывы. И стремление предотвратить зло. И недели обучения. И опасности, которые пришлось преодолеть. Всё коту под хвост…
Ещё минута…
Степана жаль. Он, Лаврушин, понятно — избранный. Так получилось по закону бутерброда, так выпал один шанс из миллиарда, что его биополе в точности совпало с требуемым. Но Степан. Добрый, надёжный, хороший друг. Тебе-то за что такое?
Ещё две минуты позади… Их остаётся всё меньше и меньше.
А что дальше? Таниане пришлют следующую группу. Шансов у неё будет ещё меньше. А диктатор всё ближе к решению задачи.
Минута…
Самое обидное, что именно сегодня Лаврушин ощутил долгожданный сигнал. Он не мог окончательно поверить в него. Ему до последнего момента казалась история с кодами биополя притянутой за уши. Не верилось, что между творениями рук давно ушедшей цивилизации и его мозгом существует связь, что протянется незримая нить. Но сегодня он ощутил тревогу. И почуял кончик этой серебряной нити. Она звенела, как тонкая гитарная струна. Её звон был едва уловим. Он всё время терялся. Но он был! Он значил, что всё получилось так, как предсказывал Инспектор. Адаптация заканчивается. Нить будет всё крепче. И через день-два в сознании Лаврушина возникнет ясная картинка — где искать «ключ»… Точнее, не будет. За день-два Стинкольн успеет сварить землян в кипятке. Ещё две минуты…
Оставалось чуть меньше десяти минут до времени, назначенного Стинкольном. Как быстро летят эти минуты.
Время близится. Внутри у Лаврушина стало пусто. Мысли куда-то уходили. В сознание пыталось прорваться отчаянье. Господи, как хреново быть героем перед расстрелом. Героем быть хорошо, когда твой подвиг в прошлом, и ты раздаёшь интервью, а также автографы восторженным поклонницам…
