— От служит отражателем пси-поля, которое и откроет тоннель в иной пространственно-временной континуум.
— Ага. А я — марсианин. Прибыл в СССР для организации совместного предприятия по разведению розовых слонов.
— Считаю иронию здесь неуместной, — хозяин квартиры поднял валявшийся на полу чемоданчик с инструментом, открыл его и принялся за самовар. Тот под ударами молоточка приобретал овальную форму. Попутно Лаврушин объяснял, что и как. Выражение на лице гостя менялось: недоверие сменилось полным неверием, а затем и страхом, в голове билась цифра «03» — там, кажется, высылают за душевнобольными.
Из объяснений явствовало, что психологическое поле, создаваемое человеком, может реализовываться в параллельных пространствах, число им — бесконечность. Каждая мысль создаёт свой материальный мир, живущий, пока эта мысль длится, по задумке автора, а затем переходящий в свободное плавание. Если должным образом генерировать пси-энергию, можно попасть в эти производные миры. Притом легче попасть в тот мир, о котором думают наибольшее количество людей. А чем заняты головы большинства людей?
— Это дверь в телевизионный мир, — подытожил Лаврушин.
— Какой бред, — с восхищением произнёс Степан. — Всем бредам бред.
— Легко проверяется. Сейчас мы испытаем генератор.
Лаврушин решил, что довёл самовар до кондиции. Отделан он был плохо, на корпусе — вмятины, но, похоже, для целей, которым был предназначен, годился. Изобретатель присобачил разъёмами самовар к аппарату рядом с будильником за шесть рублей двадцать копеек, который резко тикал.
— Начнём?
— Начинай, — насмешливо произнёс Степан, скрестивший руки на груди. Он пришёл в себя. И решил, что дуровоз вызывать нет смысла. Просто Лаврушин увлёкся очередной идеей. Вот слезет с неё — и вновь будет достойным членом коллектива, законным квартиросъёмщиком, членом профсоюза.
Лаврушин распахнул дверцу шкафа, вынул заводную ручку для автомобильного мотора, засунул её в глубь аппарата.
— Двигатель на десять лошадей, — сказал изобретатель. — Приводит в действия вращательные и колебательные элементы.
Он дёрнул несколько раз ручку. Двигатель чихнул несколько раз и с видимой неохотой завёлся. Аппарат затрясся, как припадочный. В его глубинах что-то закрутилось, заходило ходуном.
— Жду чуда, — саркастически произнёс Степан.
— Подождёшь, — Лаврушин обошёл генератор, лицо его изображало крайнюю степень озабоченности. Он сунул руку в глубь аппарата, начал чем-то щёлкать.
— Давай, покажи, — подзадоривал Степан.
Тут комната и провалилась в тартарары.
Степан зажмурил глаза. А когда открыл, то осознал, что сидит не на диване в лаврушинской квартире, а на потёртых гранитных ступенях старого дома. И что по улице несутся стада иномарок — больших и маленьких, БМВ и Мерседесов, «Фордов» и «Рено».
Народу было полно — по большей части смуглые, горбоносые, кавказистые, одеты одни скромно, другие крикливо. Дома всё под одну гребёнку, в несколько этажей. Какая-то стойка со здоровенными кнопочными телефонами. Напротив афиша кинотеатра — полуголая девица целится в какого-то обормота маньячного вида из гранатомёта. И везде — реклама, реклама, реклама — вещь советскому человеку чуждая и ненужная.
Степан посмотрел направо — рядом на ступенях сидела в обнимку парочка стриженных, с красными хохолками, во всём чёрном, с медными бляшками молодых людей неопределённого пола. Молодые люди обнимались и целовались с самозабвенностью и отстранённостью, они не замечали ничего вокруг. С другой стороны стоял Лаврушин с заводной ручкой в руках.
— Дела-а, — Степан дёрнул себя за мочку уха, что бы убедиться в реальности происходящего.
— Оторвёшь, — сказал Лаврушин. — Ухо оторвёшь.
— Сработала твоя ХРЕНОВИНА!
— А как же… Интересно, какая сейчас передача?
— Сегодня воскресенье. Может быть какая угодно. Наверное, что-то про туризм.
— Пошли посмотрим на за рубеж. Когда ещё побываем, — предложил Лаврушин.
— Как мы будем осматривать мир. Ограниченный фокусом видеокамеры?
— А кто тебе сказал, что он ограничен? Этот мир — точная копия нашего.
Друзья двинулись мимо витрин маленьких магазинчиков, в которых были ценники со многими нулями и лежали упакованные в пластмассу продукты, мимо витрин с одеждами на похожих на людей манекенов и теми же ценниками, только нулей на них было куда больше. За поворотом к подъездам лениво жались девушки, одетые скупо и вызывающе. Лаврушин притормозил и во все глаза уставился на них. Одна стала глупо улыбаться и дергано подмигивать, а другая направилась к ним.
— Пошли отсюда! — дёрнул его за рукав Степан. — Быстрее!
Свернув на соседнюю улицу, друзья попытались разобраться, где находятся.
— Франция — факт. Речь ихняя. И ценники, — Лаврушин подошёл к спешащему куда-то молодому человеку и спросил на ломаном французском: — Извините, что это за город?
Молодой человек сперва удивлённо посмотрел на замызганную робу Лаврушина. Потом понял, о чём его спрашивают, и лицо его вытянулось.
— Утром был Париж. Вы что, с Луны свалились?
— Русские туристы.
Парень дружелюбно похлопал Лаврушина по плечу:
