Лаврушин, которого сейчас увидел Степан, меньше всего походил на больного человека. Гораздо больше походил он на человека здорового. И закрадывались сомнения о правомерности выписанного ему больничного листа.
Кандидат физматнаук, одетый в грязную робу зелёного цвета, которые в последнее время облюбовали дачники, вытаскивал из багажника своего «Запорожца» огромный пузатый медный самовар. Вещь была изрядно потёрта, помята, бок продырявлен. На асфальте уже выросла груда никуда не годного хлама: разбитая настольная лампа. сгоревшая телевизионная трубка, всякая металлическая всячина. Судя по удовлетворённому лицу хозяина этого хлама, жизнью тот был доволен вполне.
— По совместительству в старьёвщики устроился? — укоризненно произнёс Степан.
— Во, на ловца и зверь бежит, — сказал Лаврушин, поднимая глаза на друга. — Поможешь дотащить.
Он начал совать в руки Степана железяки — влажные и не совсем чистые.
— Э, — запротестовал было Степан.
— Давай-давай, — Лаврушин преподнёс ему телевизионную трубку.
— Ты где этот хлам взял? На свалке, что ли?
— Ага. На ней, родимой.
Степан едва не выронил поклажу, положил её на землю, и возмущённо проговорил:
— У тебя загранкомандировка срывается, а ты по свалкам мышкуешь, мусор там собираешь!
— Загранкомандировка, — рассеянно кивнул Лаврушин, держа в руках мятый самовар и с интересом рассматривая его. — Посмотри, какая вещь. То, что доктор прописал!
Всё хвалёное здравомыслие Степана восставало против подобной беспечности, безалаберности, и вообще — сущего безумия. Он хотел сказать что-то крайне едкое и колкое, но оглянуться не успел, как друг вновь нагрузил его поклажей, на этот раз завёрнутой в плёнку.
— Самовар я сам понесу, — Лаврушин бережно поднял медное чудище, которое раздували во времена царя Гороха кирзовым сапогом.
— Дела-а, — протянул Степан. — Ты больничный не у психиатра брал?
В лифте он пытался добиться у друга объяснений, но тот, ощупывая самовар, отделывался: «подожди», «потом», «сейчас увидишь».
Страшнейший кавардак бросался в глаза уже в коридоре. Там была разбросана зимняя, летняя, осенняя обувь, половина которой место было на свалке. Здесь же валялись куски проводов, обломки микросхем, пара паяльников, осициллограф, и всё тот же свалочный мусор. Ощущался запах бензина.
— Дала-а, — вновь протянул Степан, оглядываясь. Он привык, что дома у друга всегда бардак. Но сегодняшний бардак был бардаком с большой буквы. — У тебя здесь что, монголо-татары с нашествием побывали?
— Подожди секунду, — Лаврушин, не выпуская из рук самовара, шагнул в комнату. Степан последовал за ним. И обмер.
Дело было даже не в том, что в комнате царил уже не Бардак, а БАРДАЧИЩЕ. Но то, что возвышалось в центре комнаты, вообще нельзя было назвать никакими словами.
Итак, мебель была сдвинута в угол. В центре расположилась фантастическая по глупости, абсурдности и откровенному сумасшествию конструкция. Высотой она почти доставала до потолка, диаметром была метра полтора-два. Пробовать уловить в дичайшем нагромождении деталей какую-то систему — занятие бесполезное. Не было этой системы. И смысла не было. Зато были можно было различить отдельные элементы, из которых и состояла эта ХРЕНОВИНА (иного слова в голову Степана как-то не пришло). А угадывались в ней: бочка из-под солёных огурцов — центральная часть конструкции, трубка от душа, знакомый бидон, из которого немало пива пито, небольшой ржавый двигатель внутреннего сгорания, выхлопная труба вела на улицу через окно, панель от стереоприемника, магнитофон «Весна», а так же мелочь — змеевики, клеммы, разноцветные провода, табличка от троллейбуса номер чсетырнадцать.
— Дела-а, — протянул Степан. — Ты точно спятил, солнце моё.
— Нравится? — ставя самовар на пол, самодовольно осведомился Лаврушин.
— Потрясающе!
— Только самовара не хватало.
— Ты чем здесь занимаешься? — с опаской спросил Степан.
Он со страхом думал, что у его друга очередной приступ творческой горячки, а тогда — запирай ворота.
— Я над этой штукой три месяца работал, — доверительно поведал Лаврушин. — Времени всё не хватало с этой институтской текучкой, вот и сел на больничный.
— Что это за жуть ты сотворил?
— Генератор пси-поля. Торжество энергоинформационных технологий. Двадцать второй век!
— Это генератор? Вот это? — Степан ткнул в машину пальцем,
— А чего удивляешься? — с некоторой обидой спросил Лаврушин. — По-твоему генератор должен обязательно сверкать никелем и пластмассой? У меня нет денег на это. Уж чем богаты.
— Ты хочешь сказать — эта коллекция металлолома работает?
Лаврушин пожал плечами.
Степан протиснулся боком к дивану, зацепился джинсами об острый край обрезка трубы, со стоном чертыхнулся — джинсы были новые. Упал на мягкие продавленные подушки. И занялся любимым занятием — назиданиями:
— Лаврушин, эта штука не работает. Такие штуки вообще не работают. Такие штуки выставляются на экспозициях «Творчество душевнобольных».
— Конечно, не работает, — охотно согласился Лаврушин.
— Ну вот. ЧТД. Что и требовалось доказать.
— Сейчас самовар подсоединю — и заработает.
— Самовар, — простонал Степан.
