— Может, ты не то спрашиваешь? О! — Дестини́ резко обернулась, я едва успела остановиться. — Раз уж зашёл разговор о вопросах, позволь задать тебе один. — И не дожидаясь согласия, она с улыбкой буквально выплюнула мне в лицо: — Почему Джек? — Чёрные глаза впились в меня испытующим взглядом. Даже постоянно негаснущая ухмылка поблекла, явив лицо, полное искреннего желания получить честный ответ на такой, казалось бы, простой вопрос. Мы застряли посреди рыночной площади, нас огибал неутихающий поток людей, галдели зазывалы — и всё это было сторонним.
Облизав пересохшие губы, я начала короткую исповедь:
— Ты когда-нибудь любила первый… единственный раз? По-настоящему? — С её губ слетела краткая усмешка. — Я не знаю, как… Представь, что всю жизнь ты дышала гарью, смольным дымом, но, честно говоря, ничего странного в том не видела. А затем оказалась на берегу и впустила в лёгкие свежий бриз. Понимаешь? Вернувшись, ты будешь задыхаться, этого ничто не заменит…
— Выходит, Джек Воробей твой бриз?
Губы против воли растянулись в счастливой улыбке.
— Он мой воздух.
Дестини́ лишь многозначительно повела глазами. Зачем я всё это рассказала? Почему ей? Сейчас? Но как-то странно высказанные слова отзывались эхом. И с каждым разом я слышала в них всё большую истину, видела утерянный недавно смысл, ответ всем тщедушным сомнениям. Да, верно, глоток свежего воздуха! Гадалка ничего не ответила. Бесцеремонно выдрала цветы из рук и, покачивая бёдрами, двинулась по своим делам. Я не пошла за ней, не стала просить пролить свет на будущее или сделать хоть какой-то намёк. Внутри меня вновь запылал огонёк, появились силы и желание действовать. Я запрокинула голову в небо. Из груди вырвался недолгий, отчасти безумный хохот.
До самых сумерек я слонялась по Тортуге, украдкой тырила фрукты у невнимательных торгашей да нарезала круги вокруг оружейной лавки, пожирая взглядом запавшие в душу пистолеты. Утреннее легкомыслие аукнулось бесцельно проведённым днём. Пропустив мимо ушей всё происходящие на пиратской планёрке, я осталась в абсолютном неведении даже касательно места проведения совета, чего уж говорить о его ключевых положениях. Тортуга, обыкновенно походящая на пиратскую коммуналку, вдруг обратилась в сносный город, в котором знакомого встретить — что золотую монету найти. К концу дня ноги налились свинцовой усталостью, потянуло «домой», на «Призрачного Странника», где можно завалиться на отдавливающую ребра койку и предаться дремоте под напев волн. На корабле было непривычно пусто. Сиротливо поблёскивал огонёк на грот-мачте, да двое матросов коротали вахту за игрой в карты. Кивнув в знак приветствия, я побрела на корму, забралась на планшир, и голые пятки заскребли по пропечённой обшивке. В море гасли последние отсветы солнца. Я обещала себе навести порядок в голове, но уборка никогда не была любимым занятием. Вдалеке маячил костерок пиратского лагеря. Я решила держаться сегодня подальше, ибо праздная атмосфера, эта нега безделья и веселья на редкость быстро завладевает человеком и очень неохотно выпускает потом из своих приятных объятий. Теперь понятно, отчего многие славные моряки да и вояки сгинули на Тортуге. Закат догорел, желудок требовал еды, а тело койки. Лениво позёвывая, я спустилась в каюту.
— Уже… уже вста-а-а-аю, — прозевала я в подушку. На краткое мгновение, пока мозг не пробудился, возникло ощущение, будто я нежусь дома — одна на двуспальном диване, а под ухом жужжит вибрацией мобильник.
Поочерёдно раскрылись глаза, захрустели косточки. К счастью, сон прервало не дитё высоких технологий, а вполне отчётливые и старомодные шаги палубой выше. «Вернулся!» — ступни шлёпнулись о палубу в результате торопливого подъёма. Кое-как натянув бриджи, позабыв про сапоги, я понеслась в капитанскую каюту, на ходу расправляя край рубахи. Кажется, даже во сне обделённое любопытство никак не могло успокоиться и держало ухо востро. Я на носочках засеменила в каюту, как ребёнок к маме, вернувшейся с чем-то вкусненьким из магазина. Бесцеремонно и совершенно без стука рука привычно толкнула дверь; к предвкушающей улыбке едва не добавилась ироничная фраза: «Капитан! И десяти лет не прошло!». За дверью мостилась ночная синеватая тьма. И огонь — языки пламени лениво расползались по столешнице из чёрного дуба. Воздух застрял в горле, на полувдохе. Ошалелый взгляд медленно сместился в сторону. Маленькие глубоко посаженные глазки, в них отражались языки свечей канделябра, что незнакомец держал в руках. Лицо его скрывал платок, повязанный на ковбойский манер. Казалось, прошла вечность, на деле — лишь четыре удара сердца.
