— Я убила человека! — голос прозвучал хрипло, надломлено. Кэпу было абсолютно всё равно, будто он услышал, что я съела его порцию брокколи. Внутреннее состояние не поддавалось описанию, обличению в слова. Перед глазами у меня стояла покрывающая душу ужасом картина: выпученные глаза неизвестного мужчины, искажённое гримасой лицо со слетевшей давно маской, искривлённый сиплым криком рот. Он бесконечно долго заваливался набок, пытаясь дотянуться рукой до дыры в груди. Меня испепелял и одновременно замораживал кровь в жилах взгляд мертвеца, отчаянно цепляющегося за жизнь. Меня мучило чувство вины, смешанное с оправдывающим гласом рассудка, разрывало на части, не давало забыться.
Наконец Воробей соизволил обернуться. В глазах сверкнули блики моря.
— Ну, мир весьма жесток, — качнул он головой. — Иногда это просто необходимо.
Я отчаянно затрясла головой.
— Необходимо?.. Как… Я не понимаю… не могу принять… Как можно судить, чья жизнь важнее?
Джек Воробей опёрся о борт и раздвинул локти на планшире.
— Ну, твоя-то поважнее будет, ибо она твоя. К тому же, — заметил пират, — мерзавец, что нападает на безоружную и… милую девушку, того заслуживает.
Вырвалась усмешка.
— Конечно. Ты так легко судишь о ценности человеческой жизни, Джек, но сам-то предпочитаешь избегать насилия. — Кэп ответил шумным философским вдохом. — «Что биться? Лучше договориться».
На пару секунд воцарилась задумчивая тишина: то ли Джек вновь удивлялся цитированию, то ли готовил ответ на вопрос.
— Поверь, дорогуша, рано или поздно наступит момент, когда перед тобой прояснятся все границы и меры этой ценности. Ты поймёшь, что жизнь, когда она чужая, — не стоит ничего, и нет ничего дороже, когда эта жизнь — твоя. Вот и вся философия. Главное — не сойти с ума от этого осознания и не превратиться в… — он запнулся, словно не решился ляпнуть лишнего, — чудовище.
Этот короткий монолог был слишком серьёзен для балагура капитана Воробья, и я в очередной раз поняла, как много о нём не знаю, как много хотела бы узнать.
— Вот, значит, как? А сам-то ты, Джек? Ты готов был погубить сотню человек во имя собственной шкуры!
— Но ничего не вышло! — мгновенно заметил Воробей.
— Но ты хотел! — не унималась я. — Это ли не шаг к обращению в чудовище?
— Это другое! — Кэп резко отмахнулся. — Знаешь, в чём разница? Тогда у меня была цель, смысл, ради чего жить. Именно жить. А каждый из них просто влачил жалкое и никчёмное существование, и служба на «Летучем Голландце» была бы лучшим, что когда-либо случалось в беспросветном тлене их жизни! Ясно? — В порыве пылкого возмущения Джек вытянулся и отчасти грозно нависал надо мной. Было видно, его задели за живое. Я чувствовала это — тот же надлом, что внутри меня. Вряд ли Джеку Воробью предоставлялся шанс, а если и случалось, вряд ли он им когда-либо пользовался, шанс признать свои ошибки. — Думаешь, я жалею? — Я учуяла наигранную надменность в голосе. — Нет. — Он ничего не пояснил, лишь коротко добавил: — И ты не будешь.
Напряжённое молчание подковало ночную темноту. Я задумчиво уставилась в едва различимые коленки; «жемчужный» капитан вновь отвернулся к порту. Против ожидания этот разговор не расковырял червоточину в душе. Пусть и не залечил, но помог заключить в рамки, не дать разрастись ещё больше и поглотить полностью. От того, что случилось этой ночью, мне никуда не деться, этого не забыть, как ни старайся. В голове сформулировался один простой вопрос: «Променяла бы ты свою жизнь на жизнь этого незнакомца?», и я дала на него вполне трезвый и взвешенный — отрицательный ответ. Не знаю, чего добивался Джек, да и вообще, пришёл ли он во имя моральной поддержки или просто из любопытства, но я смогла закрыть глаза и примириться с тем, что вижу пред мысленным взором. Интересно, знал ли он, как помог мне? Я долго и бесплодно ворочала языком, подбирая нужные слова, и, едва они пришли на ум, Джек молча и совершенно внезапно ушёл. Просто ушёл. Просто оставил меня. «Чёрт… Спасибо вообще-то!»
Ночь выдалась слишком долгой. Эмоции улеглись, разум прекратил биться в истерике, и навалилась невыносимая усталость. Тело обратилось в один целый очаг боли. Я с трудом добралась до кормы и завалилась на койку, тупо уставившись в потолок. Пахло гарью, морем и печёными яблоками. Я лежала как кукла, таращась во тьму и изредка моргая. Не знаю, сколько прошло времени, прежде чем меня сморило. Проснулась я через несколько часов: серел рассвет, по верхней палубе гулко разносились шаги вернувшихся участников облавы. На короткий миг, пока тяжело открывались веки, мне показалось, что всё случившееся — лишь чересчур реальный ночной кошмар, но облегчённому выдоху помешала окровавленная повязка на плече и искажённый голос.
