Капитан Воробей испустил многозначительный выдох, отвечать не стал, благоразумно рассудив, что спорить с женщиной не в духе — занятие неблагодарное, да и опасное местами. А мне, как назло, хотелось поговорить, поговорить с Джеком: ведь не зря мы наедине, вдали от заинтересованных глаз, не зря «скованные одной цепью»! Может, это судьба? Её неоднозначная попытка примирить нас? Вернуть всё на круги своя? Мне практически удалось убедить себя, что тогда, на «Черной Жемчужине», слова, вонзившиеся в меня кинжалами, не принадлежали Джеку. Настоящему Джеку. Это всё происки Анжелики Тич, действие злополучной куклы, ведь мой Джек Воробей, как бы ко мне ни относился, никогда бы не позволил себе такое.
Казалось бы, обида задушена, но каждый раз взглядывая на пиратского капитана, я чувствовала легкий укол, будто в глазу соринка. «А что, если…» Отношение Джека Воробья ко мне было определенно странным. Причин для того откопать можно было множество и ещё чуть-чуть. Ведь я знала, с Воробьем не может быть просто. Но это его отталкивающее притяжение… Кэп, в отличие от Джеймса, не пытался проявлять хоть какую-то заботу, наоборот, не упускал шанса продемонстрировать если не безразличие, то минимальный вынужденный интерес, но по иронии именно Джек оказывался в нужную минуту рядом и равнодушием, отсутствием сюсюканий, буквально рывком ставил на ноги. Парадокс. «Чем меньше женщину мы любим, тем больше нравимся мы ей». Правило классика тут не работало. Больше просто некуда. А меньше?.. В разнообразии чувств к Джеку затруднений не возникало. Любовь? Ну куда же без нее! Пожалуйста. Боль? Идет бесплатным комплектом! Обида? Разочарование? Почему бы нет, отличный дуэт! Злость? Ха, сегодня по скидке, в двойном объеме! Тоска? Ежедневная доза, притом, бесплатно! А что там с верой и надеждой? Извините, сегодня их присыпало безнадегой, но можете заменить каким-то приятным щемящим чувством, будто вы нашедшийся щенок. И несмотря на этот коктейль чувств, заноза продолжала колоть, не давала покоя, заставляла раз за разом раскусывать, изжевывать и, давясь, проглатывать горькую мысль. А что, если… Если те слова действительно сказал Джек. По собственной воле. Не потому, что так надо, а потому — что это правда. Его правда. То, какой он видит меня. Я живу воспоминаниями, выживаю, кормясь прошлым, — потому что ничего другого, кажется, и не осталось, — но если прежние времена не вернуть, если наша с Джеком история начнется не с безымянного крохотного атолла, а с негостеприимной Тортуги, то все надежды быть подле него, пусть не равной, но значимой не просто тщетны, а откровенно глупы. А что было в прошлом… Что ж, быть может, это лишь случайность, ничего не значащий сбой в мироустройстве, который я приняла за чистую монету да ещё, руководствуясь влюбленным максимализмом, возвела в абсолют. Может, ничего и не было и это ничего должно остаться в прошлом? И вот теперь, не зная, куда деться от осознания собственной ненужности, я вынуждена вымещать зло на вделанной в палубу железяке. Благо, она все выдержит. Заговорить я так и не решилась.
Капитан Бриггс не утруждал себя объяснениями с пленниками, да ещё и пиратами, потому пункт назначения мне никто не сообщил — моряки на все вопросы лишь криво усмехались, предвещая многообещающее зрелище. Гавана? Нассау? Чарльстон? Картахена? Дьявол их знает! Собственно, какая разница, где тебя казнят? В любом случае, полюбоваться красотами города будет весьма затруднительно, а если и представится возможность — уже будет не до того. Какая это уже казнь по счету? Рекорд капитана Джека Воробья вряд ли удастся побить…
— Ты опять? — донеслось тихое возмущение. Пришлось выкарабкиваться из омута мыслей.
— Чего «опять»? — Я нахмурилась. Непоколебимо звякнули цепи. Джек вздохнул, набираясь терпения, и в ответ прозвучал знакомый маршевый ритм выдрессированным ромом голосом кэпа. Я подавилась умилительной улыбкой. — Развлекаюсь. Выбора-то не особо.
Я попыталась поднять руки повыше, насколько позволяли кандалы; рым обнадеживающе скрипнул. Но как бы отчаянно ни обхаживали его наши пятки следующие четверть часа, надежда оказалась обманкой. Накалилась палуба, солнце насильно выдавливало из организма остатки жидкости. Вряд ли из человеколюбия, вернее, из прагматических целей, чтоб не подохли от голода и жажды, капитан выделил паек: несколько глотков горячей воды и недоеденный крысами ломоть сухаря. Обменявшись скептическими взглядами, мы всё же затолкали в себя эту безыскусную снедь и поспешили избавиться от излишних размышлений о ней. Тень от массивного ствола фок-мачты уползла в сторону. Солнце облизывало адски жаркими лучами. Желудок скукожился и окаменел от презрительного рациона. Тело погружалось в изматывающее состояние предчувствия беды и страдания от внезапно подступившей морской болезни.
