«Буревестник» загорал под солнцем полностью готовый к отплытию. Может, байки о душах кораблей чистой воды выдумки, но теперь шхуна не выглядела, как гниющие развалины. На Тортуге у пристани скреблось множество суденышек: однотипных, полузаброшенных, пропитых, похожих на завсегдатаев дешевых местных кабаков. И «Сбитая чайка» ничем не была лучше. Сейчас, когда шли последние приготовления, «Буревестник» походил на поджарую гончую — староватую для охоты, но не утратившую чувства погони; гончую, которую хозяин решил вывести на последнюю прогулку, и она едва ли не рвалась с поводка, поскрипывала, постанывала в томительном ожидании, от жажды — насладиться кратким мигом былой молодости. «Только не развались по пути, — попросила я, скребанув ногтями по борту, — остальное прощу». Судно отмалчивалось, а на его борту перекрикивались с собратьями со «Странника» отобранные капитаном члены команды. Даже стоя поодаль, корабль нависал над шхуной, как крепость над фермерским поселением, поблескивал стеклами в панорамных окнах на корме и снисходительно перемигивался пушечными портами — их зачем-то проверяли перед отплытием. На «Буревестнике» они были наглухо задраены, и я сильно сомневалась, что несчастные восемь-десять пушек на борту нам, случись какая напасть, смогут хоть чем-то помочь.
— Только не развались, — повторила я, поднимаясь по трапу.
Где-то под лопаткой зарождалось незваное волнение. Дело заключалось не столько в судне, сколько в тех, кто с минуты на минуту должен был ступить на его борт. Гектор Барбосса и Элизабет Тёрнер — никто из них и не думал обмолвиться о мотивах желания завладеть сокровищем. Интуиция беспокойно ворочалась, подсказывая, что наши друзья знают куда больше, чем говорят, хотя некоторые соображения на их счет имелись. Надо было только с кем-то обсудить… Джек Воробей — воплощение бесконечности вопросов. Пытаться понять его мотивы и мотивы его поступков всё равно, что играть в шахматы с гроссмейстером, когда не знаешь правил. Конец партии неумолимо приближается, а уверенности в собственных ходах больше не становится. Нет даже шанса понять, кто ему «заклятые друзья» — партнеры или соперники? По крайней мере, на данном этапе. Ясно, что, когда перед глазами заблестят десятки, может, сотни карат, каждый будет сам за себя, но до заветного камня — сотни неизведанных миль…
Бойль пинком отправил пустую бочку из-под солонины по трапу с борта «Странника». Она, по инерции перепрыгнув через ящики, слетела с пристани, плюхнулась в лодочку, отчего та, оттолкнувшись от свай, отправилась в свободное плавание, и теперь матрос несся следом, ругаясь и отмахиваясь от язвительных подколов боцмана. Против воли вырвался громкий смех.
Забавно, подумала я, мы ведь, как эта бочка — Уитлокк, Воробей… и я за компанию. Объявился могущественный некто, дал пинок — мотивацию, то бишь, — мы ускорились, того и след простыл, а мы всё катимся, катимся — то ли по собственному желанию, то ли по инерции. Но, вот странность, никто не подталкивает вроде, а катимся всё скорее, несёмся сломя голову… Иногда человек — противоестественное создание.
На борту «Буревестника» царила привычная суета: новая команда, собранная из матросов с разных кораблей, пока не отличалась слаженностью действий, но исходя из отсутствия суровых криков квартирмейстера (что из команды Барбоссы) справлялись пираты в целом неплохо. Видно было, что подопечные капитана Феникса относятся к собратьям и к необходимости подчиняться чужому «начальству» без особого энтузиазма. Но пока всё шло мирно.
Не успело изнуренное тело уютно пристроиться на юте, в поле зрения попала раздраженно вышагивающая фигура капитана Воробья. Он торопился откуда-то с портовых окраин, и что-то мне подсказывало, настроение у пирата, как наше новое судно — лишь кажется бравым. Я и дернуться не успела, как за спиной проскрипело:
— Ну? И кто ты?
Первой реакцией было желание в панике спрыгнуть за борт, ибо в голове всплыли безрадостные картинки первого знакомства, когда я на коленях умоляла Барбоссу (и Воробья заодно) сохранить мою жалкую жизнь. Теперь же довелось остаться с грозным шкипером наедине.
— А кого вы видите? — с напускным любопытством обернулась я.
Корабельный «преемник» Эдварда Тича уселся на бочку, поскребывая протезом палубу. Глаза его выражали красноречивое безразличие. Пока Барбосса то ли кашлял, то ли посмеивался, прежде чем ответить, я бросила беглый взгляд за спину: Джек ступил на пристань и замер в растерянности.
— Ты и Джек, что вас связывает? — требовательно вопросил шкипер.
Я глянула на него с непониманием; красноречивым намеком изогнулась левая бровь.
— Это же не допрос, правда? — Я поднялась с искусственной улыбкой. — Мне всего лишь почудилось, да?
Барбосса не ответил. Или ответил многозначительным молчанием. Более задерживаться в напряженном диалоге с ним я не стала, ибо мозг уже давно занимался проблемой поинтереснее, а на искусные препирательства и словесные баталии хитрости не хватало.
