На каменной крышке виднелись сколы, похоже, капитаны днём утратили терпение. Факел аккуратно лёг неподалёку от постамента, звонко ударилось о камень древко. Пальцы неспешно скользили по резьбе. Сердце вдруг забилось спокойно, будто смирилась последняя часть меня. Кожа холодела, покрывалась испариной. В голове звучало слишком много голосов, чтобы расслышать хоть один. Я сняла кортик и дала пламени факела тщательно вылизать тонкое лезвие. Стало тихо — дух пещеры выжидательно умолк. Ладонь левой руки обхватила клинок, — выдох, — я резко рванула кортик. Руку обожгло. Алые капли нестройной гаммой падали на крышку, окрашивая рисунок. Стиснув зубы, я сжала ладонь. Кровь собиралась в одной чаше, затем по тонким каналам — как по капиллярам — перетекала в другую. Порез оказался глубоким, я сдёрнула бандану, заматывая рану. Ткань моментально пропиталась кровью. Подкрадывалось сожаление о содеянном, как вдруг в сокровищнице что-то щёлкнуло, крышка будто приподнялась. Не церемонясь, я ногой упёрлась в неё и неожиданно легко столкнула. Эхо прокатилось подобно раскату летнего грома.
Я приблизилась, взгляд с опаской нырнул в недра каменного саркофага. На дне, укрытая саваном паутины и присыпанная пыльной пудрой, стояла обычная деревянная шкатулка. Рука сама потянулась и легко откинула резную крышку. Я оцепенела. Глаза защипало, в горле запершило от спёртого воздуха пещеры. В ладони пульсировала боль; капли крови, щёлкая подобно секундным стрелкам, падали на сапог. Взгляд заворожённо застыл, всё глубже погружаясь в мозаичные переливы, так похожие на океанские глубины. Может ли заключённая в нём мощь принадлежать морю?..
Ладонь плавно скользнула с крышки шкатулки.
— Диана, не тро!..
«Прости».
Пальцы коснулись гладких граней. Ледяных, обжигающих кожу. Сердце замерло в начале удара. Медленно и спокойно я обернулась. В руке Воробья извивалось пламя факела — изящно и плавно, точно под водой. Джек застыл у входа с открытым ртом, всё ещё пытался что-то беззвучно кричать. Из пролома просочилась тьма, поползла — вперёд, вверх по пещерным сводам, накрыла Джека, загасила собой застывшее у подножия спирального моста пламя. Грот потонул в вакууме. Взгляд скользнул к растворяющемуся в темноте факелу.
Всё исчезло. Ничто невозможно описать. Не осталось хоть чего-то видимого, не осталось чувств, эмоций, ощущения собственного тела. Не осталось и камня между пальцев, но первое, что я снова почувствовала, — холод его поверхности. Что-то заставило идти, покорно переставлять ноги, увязающие как будто в мокром песке. Постепенно тьма перетекла в темноту. Поверхность под сапогами перестала прогибаться. Темнота растворилась в пасмурную сырость поздней осени. В нос ударила вонь: пот, запах навоза и гниющего сена. Под каблуками застучал камень. Туман уплотнился, сбился и в такт шагам начал выстраиваться стенами по обе стороны. Серые шершавые каменные блоки поднимались на несколько ярдов в высоту. Смрад развеяло свежим порывом. Я остановилась перед лестницей. Шумело — нестройно, раздражающе.
С ледяным спокойствием поднимаясь по ступеням, я уже знала, где я. Вернее, когда. С верхней площадки открылся вид на внутренний двор, забитый кричащим, бушующим народом. Разномастный люд впервые сошёлся в едином порыве. За моей спиной светилась вечерними огнями гавань, мне не нужно было оборачиваться, чтобы это знать. Взгляд со сдержанным спокойствием прошёлся по массивным грубым стенам форта, задержался на воротах и, прыгая по головам через двор, добрался к эшафоту. В этом месте, среди давящих стен, среди оглушающих криков, я впервые познала множество тёмных чувств. Исла-де-Лагримас.
«Но почему?» — мысленно возмутилась я.
Затрещали барабаны. Пастор что-то вещал в толпу, впившись толстыми пальцами в деревянный крест. Люди с понимающим видом кивали, хотя никто и не слушал его слова. Священник умолк, и появился судья с пергаментом в руках. «За тяжкие преступления против короны…» Публика заинтересованно вытянулась, подалась вперёд. Я повела глазами и поджала губы. Неуклюже, карабкаясь по ступеням будто с пьяну, гремел кандалами очередной приговорённый. Раскачивал головой, пытаясь что-то разглядеть сквозь надетый мешок. «Почти, — ухмыльнулся циник. — Перстенёчки дешёвые». Сейчас, находясь в прямом смысле над происходящим, зная конец постановки, я могла позволить себе быть циничной.
— Джек Воробей!
Толпа загудела. С края площади, из каких-то закутков сквозь этот рёв пробилось пропитанное граничащим с отчаянием страхом: «Нет!!! Джек!». Я повернула голову. Щуплая девушка, что некогда была мной, билась в руках солдат, как рыбёшка в сетях. Распахнутые глаза, до краёв заполненные ужасом. Цепи гремели по отмостке, жгли кожу, а она, спотыкаясь, пыталась прорваться к эшафоту.
«Да помилует Господь твою душу», — слова пастора прозвучали вполне искренне. Барабанная дробь оборвалась, хлопнул люк.
