После случившегося о сне не могло быть и речи. Глаза болели от усталости, но я упорно таращилась в темноту под палубой над головой и считала удары сердца. Спина затекла из-за плохо натянутого гамака, тело будто окаменело и отмерло по частям. Горло всё ещё болело. Однако меня куда больше заботили причины случившегося, чем последствия. Я всегда (пусть даже и подсознательно) знала и понимала, что Барбосса осведомлён куда лучше нашего о таинственном сокровище. Он не относился к категории легковерных и недальновидных трусов, готовых броситься на край света из-за какой бы то ни было угрозы, но зато обладал достаточной выдержкой и изворотливостью, чтобы, делясь малоценными крупицами информации, выдавать их за истинные откровения. И, если Джек Воробей являлся тем, кто за между прочим спутывает карты всем, Гектор Барбосса вскрывал все эти махинации с равной скоростью, но при этом благоразумно держался в тени. Оттого становился куда более опасным противником. И стать эпицентром его подозрений — последнее, чего бы я желала добиться. Правила игры в кошки-мышки с Воробьём худо-бедно были мне известны, чего не сказать о его закадычном враге. Барбосса знал слишком много и теперь не сомневался, что я коснулась камня, и, судя по опрометчивым действиям, беспокоился о последствиях, а значит, в ближайшее время каждый мой вдох, каждый выдох будет скрупулёзно изучен до последней молекулы. Теперь мне стоило беспокоиться не только о собственной жизни, но и о намеченных планах. С какой лёгкостью он обернёт всё против меня?
Нужно было действовать, причём как можно скорее. Вариантов обнаружилось немного: избавиться от капитана Барбоссы — шанс, который был опрометчиво упущен, — или заключить с ним союз. В конце концов, чем он хуже других? Оставался лишь вопрос в цене.
Утро следующего дня встретило мрачной промозглостью. Качка усилилась настолько, что лежание в полудрёме в гамаке начало смахивать на тренировки в центрифуге. Внутренности слиплись в тяжёлый ком, в голове гудел ветер. Близился шторм. Палубы «Летучего Голландца» заполнило с трудом переносимое зловоние: смесь сырости и запаха рыбьих потрохов. Я вывалилась из гамака и поплелась на квартердек за порцией мало-мальски посвежевшего воздуха. Уже на верхней орудийной палубе выяснилось, что «Голландец» не настолько самостоятелен, чтобы обходиться без присмотра команды: наверху царило оживление, матросы выполняли привычные обязанности и в тусклом свете дождливого дня корабль перестал казаться таким потусторонним. Из плотных туч сыпалась раздражающая морось. Море пенилось. От кристально-чистой сверкающей лазури не осталось и следа, вода на мили вокруг обратилась в мрачное кипучее месиво. Только хорошо отдышавшись, я обратила внимание, куда устремлён бушприт «Летучего Голландца», и тут же бросилась на мостик, к устало-спокойному капитану Тёрнеру. Один из его офицеров, что с силой удерживал двойной штурвал, глянул на меня с нескрываемым раздражением.
— Что это значит? — Я кивнула в сторону носа галеона. В нескольких милях впереди горизонт загораживала непроглядная стена дождя, там клокотала тьма, сверкали хлысты молний и намешанный из тёмных тонов небосвод, подобно прессу, давил на исходящее пеной море. — Надеюсь, это не попытка погубить нас? — спокойно спросила я, прямо глядя на Уилла.
Он слегка приподнял подбородок и скрестил руки на груди.
— «Голландцу» шторм не страшен. — Я едва открыла рот, как капитан добавил: — Я не собираюсь делать крюк в десятки миль только потому, что кого-то беспокоит качка. — При этом его карие глаза слегка сместились в сторону. Я машинально обернулась и тут же поняла причину такого весьма резкого ответа: на шканцах, якобы оглядывая грозовое небо, но чаще задерживаясь взглядом у штурвала, стоял Гектор Барбосса.
— Как скажете, капитан, — ретировалась я, — верю, что вы достаточно благоразумны.
Меж тем ураган неумолимо надвигался на нас. Каждый из гостей-капитанов счёл своим долгом осведомиться о планах капитана-хозяина и дать пару наставлений, которые тот беззастенчиво проигнорировал. Вера в благоразумие Уилла Тёрнера отнюдь не гарантировала отсутствие банального страха перед сокрушительной стихией. Шторм в море был страшен не столько природной яростью, сколько осознанием человеческой ничтожности перед ней. От раскатов грома сотрясалось нутро, вспышки молний ослепляли, шквал сбивал с ног, косые плети дождя жгли кожу, а корабль — массивный галеон, настоящий морской танк, — бросало с волны на волну с лёгкостью ялика. Команда «Летучего Голландца» действовала споро и умело, а свободные от гнёта корабля моряки, почуяв немилость погоды, подыскали укромный отсек у подветренного борта и лишний раз нос наружу не показывали.
