. Тайник. Хей-хо, други! Не ждали, верно? Налить всем по чарке в честь единственного и неповторимого капитана Джека Деппа!
Небо было рыжее в зелёных оттенках. Протянулось от горизонта до горизонта сплошным полотном.
Шипело сквозь тишину, как воздух из дырки в велосипедной камере. Воздух сухой и плотный.
Деревяшка над головой, светлая от свежего отёса, висела значительно выше, чем предполагалось в гробах. Даже в самых роскошных.
Постсмертный мир в деталях копировал ушедшую реальность.
Тёмные прожилки на досках сплетались в силуэт песочных часов и распускались, как ослабленная девичья коса. Взгляд скользил взад-вперёд, безыскусный узор вызывал равнодушную заворожённость — дань обыденной привычке. Как и вдох, как выдох. Теперь атавизм. В голове кто-то усмехнулся десятком усмешек, разделившихся на сотню перекрикивающих друг друга эхо.
Что-то было не так. Это что-то заставило её повернуть голову — с трудом, точно та держалась на шарнирах. Но не влево, а вправо. Почему-то она решила, что стоит именно вправо. Или не решала, а незаметно подбросила монетку, и выпало одно из двух — вправо. Хотя ладони плашмя лежали на суконной простыне, не было в них монетки. Даже клопов не было.
Над головой прорезалось окно, сквозь него — полоска света. Появилась будто только в тот момент, когда на неё взглянули. Смотреть, подведя глаза кверху, было больно. Взгляд пополз по лучу без единой пылинки и упёрся в комод. Четыре маленьких ящика и один большой. Комод обычный и отвратительный тем, что его почти чёрное дерево казалось обгоревшим на фоне светлой стены. Хотя роскошный канделябр в дюжину свечей, что должен бы стоять под стеклом в музее, выглядел ещё более несуразно.
Она решила встать — единственно за тем, чтобы проверить, что дверь в два локтя шириной ведёт в стену. Или в никуда. Однако дверь с ней не согласилась и участливо выпроводила в полумрак. В нём было пусто. Несмотря на угадывающиеся кругом силуэты, пространство выглядело бессмысленным, предметы — бесполезными. Таким же отсутствующим взглядом она скользила по теням, равнодушным внутренним голосом зачитывала, как по списку, их названия. Просто потому, что могла. Затем пошла медленно к свету, что врезался сквозь прямоугольный люк и чётко обрисовывал ступени. Доски скрипнули.
Точно над макушкой, как подвешенная к потолку лампочка, на абрикосовом небе горело белым солнце: круглое, ровное, как на детском рисунке. Когда она опустила голову и глянула вниз со ступеней, там осталась только бесконечная тьма, будто тот мир схлопнулся за её спиной.
Мир под солнцем ещё существовал, мостился меж двух плоскостей: оранжевой и синей. Одна походила на закрашенный акварелью идеально гладкий холст, другая — на идеальный срез голубого сапфира. А между ними застряла шхуна. Паруса вздулись, тянули судно вперёд, хоть кругом не было и дуновения. Ничто не двигалось, не издавало звуков.
И всё же она слышала чей-то голос — удивительно красивый, неузнаваемый, неподдающийся описанию, невероятно далёкий и настолько же мощный.
Она исследовала каждый уголок шхуны — от кормовой каюты до трюмных бочек. Судно было безжизненно. Покинуто и забыто. В открытом море без намёка на близкий берег команде взяться неоткуда. Брошенная шхуна с обречённой покорностью стремилась в неизвестность, увлекая за собой единственного пассажира на борту. Пассажира, которого этот факт не сильно заботил.
Пустоты становилось всё больше.
Она прошлась от кормы к носу вдоль правого борта и вернулась обратно вдоль левого. Немного задержавшись у рулевого рычага, что покачивался из стороны в сторону, как хвост, она улеглась на палубу поперёк юта и уставилась в яркий круг солнца.
— Выйду ночью в поле с конём,
Ночкой тёмной тихо пойдём.
Мы пойдём с конём по полю вдвоём,
Мы пойдём с конём по полю вдвоём.
Звук её голоса будто растворялся в воздухе, едва слетев с губ. А ей непременно надо было дозваться топа мачты — и перекричать далёкий зов. Поэтому запела она смелее, наглее, ведь в пустоте некого было беспокоить:
— Ночью в поле звёзд благодать,
В поле никого не видать.
Только мы с конём по полю идём,
Только мы с конём по полю идём.
Она скрестила руки на груди, раскинула ноги и закрыла глаза.
— Сяду я верхом на коня,
Ты неси по по…
— Что ты творишь? — вторгся в самозабвенное пение недовольный голос.
Поочерёдно раскрытые глаза столкнулись с глазами маленькими, прищуренными и потемневшими до пепельного оттенка. Глаза не моргали, обжигали холодом, и от колкого взгляда, как тающая под солнцем сосулька, пропадало навязчивое желание воспринимать происходящее от третьего лица.
