До острова лежало не так много миль, но создавалось ощущение, что мы на другом конце Земли. Свечи на столе извивались пламенем, гипнотизировали непредсказуемой пляской, успокаивали и в тот же момент призывали из омута памяти самые нежелательные воспоминания. Стекла снисходительно посвистывали ветром сквозь трещины. В голове творился полнейший хаос. Откреститься от чувств было непросто. Точно кошки, они скреблись за воображаемой дверью, не давали забыться и на мгновение. Нужно было сказать столько всего важного, но даже перед воображаемыми капитанами на языке умещалось только растерянное: «Э… я… мне…». Молчать — значило струсить. Это было нечестно, недостойно. Устав мерять шагами Джекову каюту, я выудила из ящика в столе кусок пергамента, ляпнула чернильную кляксу и спешно написала: «Мои дорогие пираты…».
— Пфф, что?! — вслух возмутилась я и уже собралась черкать, рвать и метать, но вовремя опомнилась: бумага весьма ценный ресурс. Не знаю, сколько времени я просидела, схватившись за голову, прежде чем написать несколько строчек, и сколько потом провела, пустым взглядом уткнувшись в слова и понимая, что мне ни за что не перевести на человеческий язык всё то, что внутри.
— Мисс? — Гиббс протиснулся в двери. Я медленно подняла голову; взгляд постепенно приобретал осмысленность. — Время.
«Как? Уже?» — испуганно вспыхнуло в голове. В груди стало тесно, что-то скрутилось тяжёлое в районе живота. Я аккуратно взяла сложенную втрое записку для Смолла и с напускным спокойствием покинула каюту вслед за мистером Гиббсом. Кругом царила темнота. Тонкий месяц слегка подсвечивал полупрозрачное перистое облако, над восточным краем горизонта мерцали звезды. На фоне тёмного неба ещё более тёмным силуэтом проступали очертания острова. Фрегат бросил якорь за мысом перед бухтой, чтобы с «Бонавентуры» никто не углядел лишнего. Тридцать два человека в сосредоточенном молчании перебирались на берег. Каждого я провожала взглядом, мысленно желая удачи и лёгких ног. Пираты поглядывали на меня не без сомнений, но, распознавая в глазах уверенность, ободряюще покачивали головами. Мне нетрудно было изобразить твёрдость и хладнокровие — память об этом сохранилась красочная. Благо, притворяться легче…
Я вдохнула запах ночи: сырой, ободряющий. «Чёрная Жемчужина» неслышно двинулась вдоль берега к бухте; зажглись огни, оживляя пространство. Ночное море напевало колыбельные, с земли доносились шумы джунглей, на борту негромко звучали голоса. Звуки жизни успокаивали. Мне следовало сосредоточиться. Вспомнить до мельчайших подробностей того человека, что какое-то время хладнокровно принимал сложные решения, потому что врагу нельзя было показать и толику слабости.
Но не Смолла я боялась. Не его глаз, не его слов. Приближение освобождения приближало и судный час. Мой личный. И покаяться перед теми, кто и близко не был безразличен, попросить у них прощения — вот, что пробуждало панический ужас.
Туманно-белый образ «Бонавентуры» внезапно проявился в синеватой темноте. Горели огни на палубе, тепло светились окна кормовой каюты. «Готова?» — спросил Барто. Я решительно кивнула. Спускали шлюпки: первую — для Бойля, что отправлялся с посланием, вторую мне, третью — для «группы поддержки», на которой настоял Барто. Могучая кучка из трёх человек с одноглазым пиратом во главе должна была уберечь от «непредвиденных обстоятельств». Но, скорее, Барто просто не мог усидеть на месте, когда его капитану грозила опасность, а засесть в засаде в кустарнике не казалось таким уж бездельем.
Прилив подобрался к самой кромке растительности, не оставив от песчаной гряды и следа. Я подожгла фонарь и в одиночестве двинулась вверх, где на вершине холма мрачно возвышался забытый всеми маяк. Чтобы не слышать внутренний голос, я отчаянно вслушивалась в хруст травы под сапогами и звонкий стрёкот цикад. Ручка фонаря отзывалась скрипом на каждый шаг, но вместо раздражения вызывала неуместные смешки. Воображение рисовало эту картину со стороны: разные оттенки темноты, крошечные огоньки внизу и ползущее, покачивающееся пятно света — будто пламя, что некогда люди подносили маяку, теперь пыталось добраться само из последних сил. Наверху меня встретил тёплый ветер. Вытянутый уступ на вершине мыса густо зарос пучками шершавой травы. Башня маяка казалась слишком массивной для этого места, и, чем дольше я сидела на вершине, отвернувшись спиной, тем явственнее становилось ощущение, что она вот-вот меня раздавит, оказавшись ногой древнего великана.
