Какого рода были выступления Нерона на Истмиях, мы не знаем. Но, как и в Олимпии, он внес изменения в традиционный распорядок, поэтому в программу вошли особенно важные для него комедийные и трагические спектакли[1458]. Вероятно, именно расширение программы открыло для Нерона возможность стать
По мнению античных авторов, поведение Нерона как участника состязаний, так и победителя носило откровенно гротескный характер. Светоний сообщает, что император опрокинул все без исключения статуи других победителей, протащил их на крюке (так в Риме поступали с телами изменников) и утопил в отхожих местах. Звучит как зашкаливающий невроз, но не факт, что это правда. Спустя 100 лет после смерти Нерона Павсаний видел большое количество древних статуй победителей в Дельфах, Коринфе и Олимпии[1460]. В остальном Светоний описывает именно те причуды, которые, как подозревает Тацит, уже происходили на Нерониях 65 года[1461]. Нерон и в Греции совершенно забыл, что он император, и, устроив полнейший театр абсурда, ждал решения судей, которое и так было предопределено[1462]. А когда он начинал потеть от волнения, то в Риме, как и в Олимпии или Дельфах, неприлично вытирал лицо рукавом своего плаща кифареда[1463]. Здесь, как и в Риме, зрителям запретили покидать представление императора, что якобы многим стоило жизни[1464].
В какой-то степени это стремление играть роль, безусловно, было частью актерской натуры Нерона[1465]. Однако включение в повествование идентичных причуд у Тацита и Светония указывает на то, что они использовали общий источник, разница лишь в том, что почерпнутые оттуда сведения Тацит отнес к Нерониям, а Светоний – к греческим гастролям. Так что кто-то из них, возможно, и допустил некоторое преувеличение ради пущего эффекта.
С точки зрения античных авторов, соревнования уже не имели значения, потому что Нерона все равно уже было не спасти. Поэтому в рассказах о пребывании Нерона в окрестностях Коринфа гораздо больше внимания уделяется другому впечатляющему начинанию, занимавшему императора: он планировал прокопать перешеек шириной в шесть километров и проложить судоходный канал, который соединил бы Коринфский залив на западе с Сароническим заливом на востоке. Такую очевидную идею уже высказывали другие правители, в том числе Периандр Коринфский в VII веке до н. э. и, по-видимому, Цезарь и Калигула[1466]. Однако замысел так и не был воплощен в жизнь, и поэтому на протяжении веков вместо канала оставалась частично укатанная дорога длиной около восьми километров,
Античные авторы списывали планы Нерона в отношении перешейка в первую очередь на манию величия: император внезапно захотел продемонстрировать, что способен на такое великое деяние. О рациональных причинах проекта почти никто не упоминает[1469]. По словам Кассия Диона, необузданная гордыня Нерона проявилась уже при закладке первого камня: из земли хлынула кровь, раздался жуткий рев, появились призраки, – словно ранили живое существо. Любой его современник, увидев мрачные знамения, остановился бы и пересмотрел свой замысел. Нерон же, которому античные авторы обычно приписывают разные суеверия, отбросил все опасения, в стиле современных нам политиков сам взялся за лопату, вогнал железо в землю и унес первую корзину земли.
Помимо энтузиазма Нерона по поводу монументальных строительных проектов, несомненно, существовали и более веские аргументы в пользу сооружения канала, которые наверняка обсудили заранее. Прежде всего канал уберег бы моряков от опасного плавания вокруг Пелопоннеса: у мыса Малея на юго-востоке полуострова регулярно происходили кораблекрушения. Сокращение пути также пошло бы на пользу торговле между Востоком и Западом. Но в первую очередь канал упростил бы поставки зерна в Рим – как из Черноморского региона, так и из Александрии, для которых проход через канал стал бы разумной альтернативной[1470].
