На всех последующих оценках Нерона так же сильно, как и строительство канала через Коринфский перешеек, отразилось уже упомянутое освобождение Ахеи. Еще раз вкратце: Нерон приказал жителям провинции отправиться в Коринф, вероятно, на агору, а может быть, и на стадион по случаю Истмийских игр, чтобы объявить им, что греки получат свободу и отмену налогов. Провозглашение свободы отражено в надписи из городка Акрефия в Средней Греции, но упоминается и в литературных источниках[1480]. Хотя в надписи назван день Благой вести, 27 ноября, год неизвестен. Конечно, речь идет только о 66 или 67 годах, и есть веские аргументы в пользу обоих: Нерон с самого начала хотел, чтобы его пребывание в Греции было гармоничным, включая возможность для «освобожденных» греков в каждом городе и на каждом празднике выразить благодарность императору во время его путешествия, поэтому он, вероятно, сразу же по прибытии отправился в столицу провинции и порадовал хозяев замечательным подарком[1481]. С другой стороны, Светоний сообщает, что Нерон сделал свое заявление только в конце путешествия по Греции, как раз во время Истмийских игр. О последнем упоминает и Плутарх. Истмии проводились каждые два года, точнее, во второй и четвертый (последний) годы Олимпиады. Таким образом, 66 год в любом случае исключается, поскольку Олимпийские игры должны были состояться в 65-м. Однако Нерон перенес некоторые панэллинские игры, так что эта версия справедлива лишь отчасти. Если верить Светонию, то провозглашение свободы стало своего рода завершением грандиозного турне: позади остались счастливые греки, которые благосклонно махали императору, когда он наконец покинул землю обетованную и направился в Рим, не знающий искусства. Эта хронология также кажется правдоподобной[1482].
Для критиков Нерона год не имел значения. По их мнению, император поступал одновременно глупо и безответственно, освободив богатую провинцию от всех положенных сборов. Кроме того, это было оскорбительно, потому что, за исключением нескольких городов империи (Нерон предоставил такую привилегию Трое, будучи еще наследником престола), лишь жители Италии не платили налогов, и, по мнению большинства из них, это было справедливо. Казалось, что теперь Нерон хочет поставить италийцев и греков на одну доску.
Жители Ахеи в большинстве своем безоговорочно приветствовали такие перемены, поскольку таковые, без сомнения, означали финансовую разгрузку. Для пребывавших в состоянии эйфории греков это было следствием филэллинизма Нерона и причиной дальнейшего усиленного почитания императора, который также был первым императором после Августа, посетившим Ахею[1483]. Прагматики как минимум радовались объявленному освобождению от налогов в тяжелые времена экономического кризиса и не считали нужным что-то уточнять. Потому что между строк – содержание речи императора отчасти известно благодаря надписи из Акрефии – Нерон наступил на мозоль многим: когда он небрежно бросил присутствовавшим при этом грекам, что на протяжении всей своей истории они были в какой-то степени несвободны и зависели от своих или даже от чужих, это было нечто среднее между весьма примитивной и просто неверной версией событий[1484]. Стоило ожидать, что филэллин не только умел правильно подбирать слова, но и усвоил греческую историю настолько хорошо, что подобная оценка едва ли сорвалась бы с его языка. В сочетании с бесцеремонным вмешательством Нерона в многовековые традиции панэллинских игр у некоторых свидетелей императорского визита в Грецию наверняка остались кое-какие вопросы[1485].
