Так Нерон прошествовал по Риму, явно подражая Августу и Александру, – и все же именно как Нерон, поскольку это был первый в истории города триумф искусства, а не войны. Нерон возложил себе на голову один из масличных венков, завоеванных им в Олимпии, и тем самым вновь нарушил традиции: римские триумфаторы носили на голове лавровые, а не оливковые листья. Между тем Нерон держал лавр в правой руке в виде победного венка, завоеванного им на Пифийских играх. Когда Германик праздновал свою победу над германцами в 17 году, зрители приветствовали его самого и пятерых его детей. Люди, преклонявшиеся перед Германиком, трепетали при виде членов его династии. Но что же Нерон, внук Германика? Согласно Кассию Диону, он пригласил в свою колесницу кифареда Диодора[1538].
Нет никаких сомнений в том, что Нерон, празднуя свое триумфальное возвращение, вновь ощутимо нарушил все мыслимые границы. Не говоря уже о том, что при ближайшем рассмотрении можно отыскать детали, изобличающие контраст между триумфальным шествием Нерона под знаменем изящных искусств и классическим военным триумфом[1539]. Прежде всего иначе был построен маршрут: в отличие от традиционного триумфа, шествие Нерона началось, похоже, вовсе не на Марсовом поле и завершилось отнюдь не у храма Юпитера Капитолийского, где обычно происходило торжественное жертвоприношение[1540]. Нерон проехал через Велабр, район между Капитолием и Палатином, где жили в основном ремесленники и торговцы, – возможно, император пытался сблизиться с народом после того, как с некоторыми аристократами ему стало не о чем разговаривать[1541]. Памятный триумф Нерона, по словам Светония, завершился на Палатинском холме, в храме бога муз Аполлона.
Любой, кто захотел, заметил эти отличия и потому расценил триумфальное шествие Нерона как нелепое, но оригинальное выступление самодержца. Однако нарушения древнего ритуала были слишком явными, чтобы принять эту акцию Нерона как должное. По крайней мере, для строгих традиционалистов в сенате это оказалось невозможным, и теперь они еще больше презирали императора. Другим аристократам в то время было все равно: Кассий Дион с некоторым недоумением отмечает, что те, кто громче всех приветствовал Нерона как великого победителя, как Геракла и Аполлона, были сенаторами[1542].
Через некоторое время после своего триумфа в Риме Нерон вернулся в Неаполь. Греческий город показался Нерону убежищем, встретившим его благосклонно, – в отличие от обывательского и завистливого Рима с его жалкими аристократами, которые только и ждали возвращения прошлого, – особенно после приятных впечатлений по ту сторону Адриатического моря.
Утром 23 марта 68 года – в этот день ровно девять лет назад была убита Агриппина, – к Нерону, наблюдавшему за поединком борцов, подошел приближенный[1543]. Этот человек сообщил нечто, несомненно, требовавшее внимания императора: наместник Лугдунской Галлии Гай Юлий Виндекс изменил императору и поднял восстание[1544]. Нерон воспринял новость с невозмутимым видом. Она не стала для него неожиданностью. Несколькими днями ранее ряд провинциальных наместников сообщили ему, что Виндекс связывался с ними в попытке вовлечь их в заговор[1545]. Нерон расценил раскрытие вражеских замыслов как свидетельство лояльности наместников и как будто бы успокоился. Что касается Виндекса, то в романизированной Галлии не было крупных военных формирований, а ближайшие легионы, стоявшие на Рейне, теперь подчинялись надежным военачальникам, назначенным всего несколько месяцев назад, после устранения братьев Скрибониев. Какими же силами Виндекс намеревался добиться успеха, став изменником? Ему придется вооружить жителей провинции. Кассий Дион пишет, что Нерон вскочил с места и начал тренироваться с атлетами[1546]. О Виндекске он подумает позже.
Ситуация в Галлии накалилась еще некоторое время назад[1547]. Так и неясно, по каким причинам Виндекс, выходец из среды аквитанской знати, чей отец, вероятно, стал римским сенатором при Клавдии, поднял восстание против Нерона. Кассий Дион повествует в своей обычной манере, произнося устами Виндекса волнующую (и необычайно длинную для авторской манеры писателя) речь перед его приверженцами, тем самым разоблачая реальные и мнимые преступления Нерона: бесчестие сената, кровосмешение с матерью и ее убийство, грабежи, акты насилия, убийства. Виндекс признает, что тут Нерон далеко не первый, но в других пороках его первенство неоспоримо: он кифаред в непристойном одеянии или паяц с маской на лице и в котурнах[1548]. Кто, вопрошает Виндекс, может назвать такого человека римским императором?[1549]
