Страстью Клавдия была история. Придворный хронист Августа Тит Ливий якобы лично вдохновил его на создание исторических трудов, в том числе «Истории этрусков» в 20 книгах, написанной на греческом языке[261]. Однако никто не мог предвидеть, уж тем более Калигула, что всего лишь через три с небольшим года Клавдий наденет императорский пурпур, а еще через несколько лет женится на Агриппине и станет приемным отцом новорожденного Луция, которого они все окружили сегодня. По словам Светония, который подчеркивает нелепость и в то же время мрачность этого факта, император, обращаясь к своему дяде Клавдию на
Хотя Светоний упоминает, что Калигула и Клавдий присутствовали на семейном празднике в Анции, он и другие источники умалчивают о присутствии здесь кого-либо еще. В контексте появления младенца на свет почти ни слова не говорится о самом важном человеке, стоявшем за торжественным событием, – о супруге Агриппины, Гнее Домиции Агенобарбе, отце новорожденного, которому было тогда почти 40 лет. Мы вообще очень мало знаем о нем, а то, что все же дошло до нас, предстает в каком-то мрачном свете. В записях Сенеки Старшего, который тогда еще был жив, Гней Домиций предстает образцом благородного человека без амбиций, а у Квинтилиана он судится со своей старшей сестрой Домицией из алчности[263]. Однако Светоний рисует односторонний образ пьяницы и шалопая. Домиций был просто отвратителен во всех отношениях, как лаконично заявляет Светоний в начале биографии Нерона. Только благодаря смерти Тиберия Домиций избежал судебного процесса об оскорблении величия, более того, он якобы поддерживал кровосмесительные отношения со своей младшей сестрой Домицией Лепидой и случайно сбил ребенка на своей колеснице на Аппиевой дороге[264]. Светоний также мало что хорошего может рассказать об отце и деде Домиция[265].
Создается впечатление, что мрачная тень Нерона, проявившаяся лишь спустя десятилетия после его смерти, простиралась далеко в прошлое, еще до рождения чудовища, так что даже отец был окутан ею. Безупречная родословная Нерона по материнской линии требовала противовеса со стороны отца, чтобы как-то объяснить феномен Нерона. Считалось, что зло передается по наследству, как и доброта или стремление вершить великие дела. Якобы Домиций в ответ на поздравления с рождением сына бросил мерзкую фразу о том, что от связи между ним и Агриппиной вряд ли может родиться что-либо, кроме погибели для мира[266]. Кого еще удивляет то, как именно все обернулось в последующие годы?
С рождением Нерона появились и другие намеки на мрачное будущее. Помимо скудных подробностей о родах Агриппины, источники сообщают о различных предзнаменованиях, которые, как и в случае со многими античными героями, казалось, уже задали приблизительный план того, что должно было произойти. Сюда относятся роды ногами вперед, предвещавшие несчастье и воспринимавшиеся как противоестественные[267]. Кроме того, при рождении младенца его окружало зловещее свечение, пишет Кассий Дион, что в сочетании с расположением звезд в момент рождения привело астрономов к роковому предположению: мальчик станет императором – и убьет свою мать. Считается, что эти предсказания побудили Агриппину к знаменитому высказыванию, которое также упоминается у Тацита, о том, что мальчик убьет ее, если только станет императором[268].
Бесспорно, никто из присутствующих, склонившихся над колыбелью в декабре 37 года, не стал главным опекуном новорожденного в первые годы его жизни. Во всяком случае, никто из мужчин, но не стала им и Агриппина. Статус Агриппины не предполагал того, что она сама будет кормить сына грудью или вообще проводить с ним много времени; необходимость постоянно находиться рядом с младенцем также значительно сузила бы круг ее общения. Богатые римские женщины обычно возлагали обязанности по кормлению грудью и купанию на
Традиционалисты, конечно, подобного не одобряли. Римская женщина сама должна кормить грудью. Восхваляя в своей «Германии» первозданность и естественность германского образа жизни, Тацит обращался к римскому высшему классу, который, по его мнению, был донельзя испорчен. Он называет некоторые ситуации, когда варвары ведут себя благороднее, среди них и то, что каждая мать сама кормит своих детей[270]. Примерно через 80 лет после Тацита писатель Авл Геллий придерживался позиции, что молоко кормилицы следует рассматривать как неправильную и вредную пищу, с которой потомству могут быть переданы скверные черты ее характера, следовательно, оно неприемлемо, даже если мать не способна кормить сама[271].
