В связи с подготовкой к новому браку императора Нерон теперь систематически выдвигался на более высокие должности. Агриппина и Паллант, который обрел большое влияние, положили глаз на Октавию, дочь Клавдия и Мессалины. Октавии тогда не было и 10 лет, но, как это было принято в среде римского высшего сословия, она была помолвлена уже довольно давно. Ранние брачные соглашения обеспечивали статус, социальную и экономическую безопасность, и в итоге их можно было расторгнуть, если находились убедительные аргументы против брака. Чтобы избавиться от обещанного Октавии в качестве суженого молодого сенатора Луция Юния Силана, Вителлий вновь предпринял активные действия. Он распространил ужасные слухи об инцесте, которому Силан якобы регулярно предавался со своей сестрой Юнией Кальвиной[341]. Силан подавал большие надежды и пользовался большим уважением Клавдия, который мог считать его своим зятем[342]. Кроме того, Силан, как и Нерон, был праправнуком Августа, что теперь оказалось для Силана скорее проклятием, чем благословением. Опасные обвинения сломали ему жизнь. Он был исключен из сената и покончил с собой 1 января 49 года. В тот же день Агриппина и Клавдий поженились[343].
Несколько недель спустя сенат предложил Клавдию разрешить помолвку сына Агриппины и его собственной дочери Октавии. По словам Тацита, такое желание высказал назначенный консул Маммий Поллион среди своих коллег-сенаторов после того, как Агриппина дала ему весьма заманчивые обещания[344]. Однако даже без молодой жены, дергающей за ниточки, Клавдий знал, что брак двух детей, один из которых был представителем семьи Клавдиев, а другой – рода Юлиев, открывал стабильную перспективу в отношении престолонаследия. В итоге этот аргумент побудил самого Клавдия жениться на Агриппине. Соответственно, вскоре после этого император дал добро: девятилетняя Октавия и одиннадцатилетний Луций были обещаны друг другу весной 49 года[345].
В других вопросах Агриппина без участия Клавдия позаботилась о том, чтобы ее сын подготовился к великому будущему. Ее взор был обращен на Корсику, где уже восемь лет томился в изгнании философ Сенека.
Агриппина и Сенека были близко знакомы еще во времена Калигулы. Они регулярно встречались в компании с Ливиллой, младшей сестрой Агриппины и Калигулы, и, возможно, их отношения были не только платоническими. Но этого было достаточно, чтобы обвинить Сенеку и Ливиллу в адюльтере; впоследствии их осудили за прелюбодеяние. Сенека предпринял немало попыток избежать жалкого существования на острове, который поначалу привлекал внимание стоиков своей архаичной изолированностью[346]. Мода продлилась недолго: на смену стоической философии в опытах над самим собой все чаще приходила ипохондрия. Обходными путями через императорского вольноотпущенника Полибия, который заведовал петициями и прошениями на имя принцепса в специально для этого созданной канцелярии, Сенека попытался добиться прощения у Клавдия. Вероятно, с этой целью Полибий получил в 44 году утешительное письмо (его брат скончался незадолго до этого), основным посылом которого было поздравление Полибия с тем, что в трудные времена он знал за собой и над собой такого милостивого патрона, как Клавдий. Пусть этот текст исцелит не только скорбящего Полибия, но и весь человеческий род, и пусть судьба еще долго будет благосклонна к императору[347]. В конце текста говорится, что Сенека близок к трагической кончине в примитивной и бескультурной среде Корсики. Сенека не писал, что Полибий должен рассказать обо всем императору, но, вероятно, надеялся на это. Попытка оказалась безрезультатной. Клавдий наказал ссыльного философа еще пятью годами изгнания за нарушение субординации.
Весной 49 года, через несколько месяцев после свадьбы с Клавдием, Агриппина наконец добилась долгожданного помилования для Сенеки. Отчасти, возможно, и из дружеских побуждений, но прежде всего у нее был план привлечь уважаемого мыслителя в качестве воспитателя и учителя для сына[348]. Сенеку не пришлось долго упрашивать. Он наверняка был готов и к более невероятным вещам, только бы кто-нибудь наконец вытащил его с острова. Собственно, выбора все равно не было, ведь его призывала не только подруга юности, но и императрица. Узнав о своем новом назначении, Сенека в одну из ближайших ночей увидел сон, в котором, как пишет Светоний, ему пришлось наставить на путь истинный такого персонажа, как Калигула[349]. Достоверность этого анекдота, вероятно, ничтожно мала.
