Нерон. Безумие и реальность полностью

Одним из мотивов убийства было родство Силана с Августом, другим – тот факт, что Агриппина чуть менее шести лет назад уже довела до самоубийства младшего брата проконсула, Луция Юния Силана, тогдашнего жениха Октавии[508]. Теперь Агриппина боялась мести старшего Силана. Если принять во внимание его характеристику у Тацита, это опасение не кажется обоснованным, особенно в тот момент. Но Агриппина столь же последовательно, сколь и безрассудно продолжала двигаться к своей цели – как можно надежнее укрепить положение Нерона, теперь уже императора.

В это время Агриппина также занялась своим старым врагом Нарциссом. Вольноотпущенник Клавдия, который в последние месяцы жизни своего покровителя делал все возможное, чтобы держать Агриппину в узде и не допустить восшествия на престол Нерона, проиграл в тот момент, когда Клавдий съел то самое блюдо с грибами. Когда до него дошла весть о кончине принцепса, Нарцисс прервал свое лечение в Южном Лации и поспешил в Рим, но спасать было уже некого. Когда он въехал в город с юга через Porta Capena, там его уже поджидали сторонники нового порядка. Нарцисс оказался в темнице, куда Агриппина бросила его умирать от голода.

Тацит прямо пишет, что Нерон ничего не знал об убийстве Силана и даже выступал против устранения Нарцисса (потому что император и вольноотпущенники, с их общей склонностью к алчности и расточительству, прекрасно понимали друг друга)[509]. Вина за эти преступления лежит исключительно на Агриппине. В то же время она снова предстает перед нами как фактическая правительница, которая держала Нерона на коротком поводке.

Благодаря, а возможно, и вопреки чрезмерной опеке советников Нерон в первые месяцы своего правления позиционировал себя как принцепс, обладающий pietas и проявивший в своих действиях modestia – сдержанный и скромный нрав, чего и следовало ожидать от императора. В декабре 54 года Нерон обратился в сенат с просьбой установить почетную статую своему родному отцу Гнею Домицию Агенобарбу, день рождения которого, 11 декабря, с тех пор ежегодно отмечался публичным жертвоприношением[510]. Тот факт, что Нерон почтил своего отца, умершего 15 лет назад, о котором он едва ли мог иметь собственное представление, был воспринят как достойное уважения свидетельство его pietas; по-видимому, он последовал совету Сенеки. Агриппина, вероятно, неохотно дала свое согласие, поскольку прилагала все больше усилий для того, чтобы выделить в родословной Нерона линию Августа. Кому нужен Домиций, если есть Германик или Август?

Иначе обстояло дело с вручением консульских инсигний, в том числе тоги с пурпурной каймой, бывшему опекуну Нерона Асконию Лабее. Шаг кажется необычным, и расчет, как, например, в случае с чествованием Домиция, менее очевиден. Возможно, оказание почестей Лабее – первый известный пример решения Нерона, на которое никто не повлиял. В таком случае мотивом могла быть прежде всего благодарность Нерона за то, что Лабея хорошо справился со своей обязанностью опекуна, которая, правда, носила скорее юридический, чем образовательный характер.

В других областях действия Нерона также в значительной степени соответствовали стереотипным добродетелям правителя. Доподлинно неизвестно, действительно ли он усвоил это в возрасте 17 лет или, скорее, следовал советам своих наставников. Во всяком случае, Тацит приводит несколько похвальных и в то же время шаблонных установок императора: молодой Нерон не разрешил изготавливать свои статуи из золота или серебра, хотя того требовали некоторые чересчур ретивые сенаторы, и не уступил решению сената перенести начало года на 1 декабря, месяц, в который он родился[511].

С другой стороны, гораздо более важным казалось то, что Нерон запретил своему коллеге сенатору Луцию Антистию, с которым он совместно с 1 января 55 года исполнял консулат, безоговорочно принимать постановления и указы, исходящие от самого императора[512]. Издавна повелось, что оба консула, а затем и все сенаторы, официально подтверждали постановления и указы (acta) принцепса и его предшественников с началом политического года и присягали на верность им. В конечном счете это был всего-навсего жест, но, прямо предоставив своему коллеге-консулу Антистию право на возражение, ius intercedendi, Нерон использовал центральный политический принцип республики: консулат исполняли два человека с равными правами, ни один из которых не был выше или подчинен другому, и споры между ними были возможны.