Нерон. Безумие и реальность полностью

Особенно деликатной темой было правосудие. Здесь Нерон мог бы завоевать бо́льшую популярность уже тем, если бы просто действовал иначе, чем все императоры до него. Порой произвольное осуждение недовольных сенаторов и всадников Тиберием, Калигулой и Клавдием под предлогом «оскорбления величия» снова и снова углубляло пропасть в отношениях принцепса с аристократией. Уже во втором своем выступлении в сенате Нерон объявил, что намерен бороться со злоупотреблениями в сфере правосудия[513]. И в самом деле, прошло восемь лет, прежде чем Нерон впервые вынес обвинительный приговор в процессе об оскорблении величия[514]. В целом, судебная власть при Нероне вернулась к магистратам, первоначально назначенным для этой цели, то есть к преторам, а значит, к сенату. Это означало, что дела в отношении сенаторов и членов их семей также рассматривались и решались их коллегами[515]. Отличие прежде всего от юридической практики при Клавдии было очевидным, поскольку приемный отец Нерона судил всех и вся сам[516] – отныне такая добродетель правителя, как iustitia[517], находилась в ведении курии.

Возможно, значительное сокращение сумм вознаграждений, выплачиваемых доносчикам (delatores) со времен Августа в случае осуждения обвиняемых, также относится к начальному этапу правления Нерона[518]. Тацит приводит примеры, когда судебная практика Нерона действительно выглядела очень сбалансированной, несмотря на то, что обвинения касались непосредственно его, – один обвиняемый якобы пытался способствовать восшествию на престол Британника, а другой был виновен в заговоре[519]. Аристократ Плавтий Латеран, которого Клавдий чуть не казнил за прелюбодеяние с Мессалиной после ее падения, но затем просто исключил из сената за заслуги его дяди (который завоевал для Клавдия Британию), был возвращен Нероном обратно в сенат[520].

Подобное поведение свидетельствовало о clementia, милосердии правителя, которое уже во времена Цезаря стало рекомендацией и предназначалось для поддержания добрых отношений между правителем и подданными посредством помилования, снисхождения и оправдания в суде[521].

Все эти демонстрации не особо волновали жителей Рима, и вскоре на улицах и в лавках города больше не обсуждали, как Нерон в laudatio funebris почтил память своего приемного отца Клавдия. Денежный подарок, donativum, по случаю восшествия на престол в размере 400 сестерциев, выплаченный каждому гражданину в 54 году, поднял всем настроение и тут же вернул в настоящее[522]. Нерон напомнил согражданам об этом подарке как выражении такой добродетели правителя, как liberalitas, щедрость, примерно 10 лет спустя на монете, которая была выпущена в обращение в то время, когда он начал более отчетливо ощущать оппозицию в Риме также со стороны городского плебса[523].

Под руководством Сенеки, Бурра и Агриппины Нерон, ко всеобщему удовлетворению, справился и с первым серьезным внешнеполитическим вызовом. Парфянский царь Вологез усилил давление на Армению, которая, будучи союзным Риму царством, как буфер, должна была сдерживать натиск парфян и других варваров на римские провинции в Малой Азии и Сирии. Вопреки желанию римлян, парфянин в лице Трдата, младшего брата Вологеза, уже около двух лет восседал на армянском троне[524]. Парфяне, конечно, не упустили из виду того, что в Риме императорский пурпур надел 16-летний юноша. Так что, возможно, стоило рискнуть вступить в конфронтацию и проверить на прочность границы, которые намеревался установить для них августейший юнец. Нерон отреагировал на это обширными военными приготовлениями и перебросил войска к армянской границе, а также предоставил царские титулы нескольким местным династам[525]. Мотивированных таким образом людей в случае необходимости можно было отправить в поход против парфян в качестве вспомогательной силы.

Действия Нерона впечатлили весь Рим. Несколько услужливых сенаторов выступили вперед и предложили даровать молодому императору триумф, устроить благодарственные пиры и поставить статую в храме Марса-Мстителя на форуме Августа, которая ни в коем случае не должна была быть меньше статуи самого бога войны – как будто Нерон только что лично, словно новый Александр, покорил Восток до самого океана[526].