Предположительно, речь снова написал Сенека, но на этот раз в наилучшем виде[483]. Сначала Нерон подчеркнул легитимность своего принципата, который он получил от сената и с согласия солдат (хронологически, правда, все было наоборот). Затем он продолжил, подчеркнув преимущество своего юного возраста, который до сих пор защищал его от мятежей, обид и жажды мести[484]. На самом деле этот пункт не был случайным и в нескольких словах резюмировал историю Римской империи на текущий момент. Даже самые скептически настроенные слушатели были вынуждены признать, что среди всех императоров, восходивших на престол до этого момента, Нерон, безусловно, казался наименее обремененным грузом прошлого. Август на пути к господству оставил столько трупов, сколько не оставлял ни один римлянин до него. Тиберий наблюдал, как Август рассматривал одного родственника за другим в качестве преемника, и, как ни странно, сам он оказался в этом списке последним. Такое вряд ли могло способствовать уверенному вступлению в должность. На то, что с Калигулой будет непросто, намекала трагическая семейная история. И наконец, совсем недавно, 13 лет назад, на глазах у всех произошло совершенно неожиданное восшествие Клавдия на престол, которое поначалу обеспечивали исключительно преторианцы.
Уже на этом этапе содержание речи Нерона заслуживало внимания. Юношеская неопытность не казалась недостатком – всего несколько десятилетий назад минимальный возраст для начала политической карьеры составлял 25 лет, – а, наоборот, преподносилась как качество, выгодно отличавшее нового правителя, которому было всего 16 лет. Теперь он мог заверить сенат, что рассчитывает на компетентных советников и будет к ним прислушиваться – прежде всего к Сенеке, который, как и многие из присутствующих, пострадал от произвола покойного императора. Воспоминания о времени, проведенном в корсиканском изгнании, по-прежнему теплились в памяти Сенеки. Опыт общения с Клавдием сделал его надежным и вполне подходящим Нерону советником. Ссылка на способного советника успокоила всех тех, кто опасался, что молодой император может не справиться с бременем и стать вторым Калигулой[485].
Те, кто этого ожидал, вздохнули с облегчением лишь во второй части выступления. Политическая программа, заявленная Нероном, звучала слишком хорошо, чтобы быть правдой; она напоминала самые заманчивые идеалы Августа[486]. Необходимо блюсти законность, принцепс и сенат разделят между собой политические функции в гармонии и согласии, как это было предусмотрено неписаной конституцией: управление Италией и сенаторскими провинциями не будет зависеть от императора, республиканские институты, в первую очередь консулат, сохранят свою актуальность. Особенно притягательно звучало намерение положить конец наговорам приближенных к императору фаворитов, что стало обычным явлением при Клавдии. В его правление иногда случалось, что вольноотпущенники и сама Мессалина, по словам Кассия Диона, продавали римское гражданство перегринам и варварам[487] или иным образом передавали за мзду должности и привилегии[488]. В такие моменты граница между императорским двором и государством стиралась. Нерон заверил, что хотел бы это изменить.
Несомненно, всем присутствующим было ясно, что ведется диалог: речь Нерона была жестом, любезным предложением о договорном сотрудничестве между императором и сенатом, в котором обе стороны должны отстаивать свои права и не покушаться на чужие. И конечно же, Нерон забегал вперед, потому что ни в политическом, ни в военном отношении ему совершенно нечем было похвастаться. Ситуацию не изменили и разнообразные попытки приобщить молодого императора к миру военных и политических решений, особенно иконографически, с помощью доспехов и военного плаща – палудаментума. Обезоруживающее переосмысление неопытности Нерона в нечто позитивное было риторическим шедевром. По словам Кассия Диона, сенаторы настолько восхитились услышанным, что эта речь была увековечена на серебряной стеле и ежегодно зачитывалась при вступлении в должность новых консулов[489].
Ни один новоиспеченный император прежде не купался в таком сенаторском энтузиазме и готовности к сотрудничеству, как Нерон в первые недели правления. Сенека и Бурр благоразумно выполнили свои функции «делателей» императора. Однако решающими игроками были вовсе не эти двое и даже не сам Нерон. Движущей силой в начале правления Нерона была прежде всего Агриппина. За предвзятыми комментариями античных авторов скрывается целенаправленность ее действий, которыми была наполнена вся ее жизнь.
