Почему она так легко об этом говорит? Даже смеется. Ей плевать на то, что ей достался мужчина, от которого отказались? Или плевать на то, что этот отказ мог причинить ему боль? Ответ «да» на первый вопрос означает, что она совсем неревнива. Ответ «да» на второй – означает, что ее совсем не заботят его чувства.
И снова, словно прочитав мои мысли, она произнесла:
– Это пошло ему на пользу. В нашей жизни всегда должен быть кто-то, кем мы не можем обладать. Ну или что-то. Иначе наступает пресыщение. Лучше все-таки быть немного голодным.
– Ты – мудрая женщина, – сказала я и больше ничего не добавила, решив, что развивать эту тему дальше не стоит.
Просто смотрела на Статилию. Различила тонкие морщинки в уголках глаз. И не заметила никакого осуждения в ее взгляде.
– Да, так и есть, – кивнула она. – И знаешь, я умею считывать людей, это мой дар и мое проклятье. Так что я знаю, о чем ты, возможно, думаешь, и отвечаю тебе.
– Ты меня пугаешь, – сказала я, не подумав, просто вырвалось.
– А вот это и без особого дара видно, – усмехнулась она. – Тебе не стоит меня бояться. Я без этого дара просто не выжила бы. Тебе же он не нужен. Ты выживешь. Ты тоже мудрая женщина. Он в хороших руках.
– Он не в моих руках, – обронила я.
– Он в наших руках, – изрекла Статилия. – Но твои руки сильнее.
Будучи мудрой женщиной, Статилия в тот вечер не заходила в его покои и предоставила нас самим себе.
– Какая у тебя понимающая жена, – сказала я. – Ты был прав: она не такая, как Поппея.
Нерон аккуратно, чтобы как-нибудь не повредить листья, снял с головы венок победителя и так же аккуратно положил его на специальную подставку.
– Слышала расхожее выражение: «Моя жена меня не понимает»? – спросил он и со смехом продолжил: – Так вот, моя меня понимает.
– Очень разумно с ее стороны, – заметила я. – Совсем скоро она получит тебя обратно. Моя компания уезжает через несколько дней.
– Если бы ты только могла поехать со мной в Истмию… – мечтательно произнес Нерон, ожидая, что я что-нибудь на это скажу. – Но раз уж ты не можешь, давай насладимся этими последними днями. Олимпия всегда будет местом, где я был самым счастливым человеком в мире, и ты увенчала немыслимой радостью мой венок победителя.
Олимпия быстро опустела. Ее покинули люди, а с ними угомонилась и возбужденная атмосфера. Временные дома для гостей и церемоний демонтировали. Остались только рабочие и представители игр, но и они вскоре уедут, и тогда Олимпия снова превратится в сонную зеленую долину, и пробуждение наступит только через четыре года.
Бо́льшая часть моей свиты отбыла в Истмию и Коринф, а мы с Акте остались еще ненадолго. После стольких лет, когда она жила лишь в моем воображении, мне все еще не верилось, что Акте здесь, со мной. Но скоро она, как и Олимпия, исчезнет, растворится, как сладкий сон.
Теперь, когда нам никто не мог помешать, мы с Акте свободно осматривали земли Олимпии, прогулялись по берегам Алфиоса с его медленными мутными водами и Кладеоса, быстрого и шумного. С Кроноса можно было увидеть море. Мы полюбили подниматься на вершину холма и, сидя на камне, любоваться прекрасными видами. Здесь всегда дул прохладный ветер, он остужал наши лица, ерошил нам волосы и слегка покачивал лапы растущих повсюду сосен.
– Вон в той стороне, за морем, – Рим, – сказала Акте.
– Знаю, – отозвался я. – Совсем другой мир.
– Но ты же понимаешь, что вот этот мир – нереальный, – проговорила она. – Реальный как раз за морем.
– Они оба реальные, – возразил я, – и я предпочитаю этот.
– Но ты не можешь в нем жить. Этот мир уходит и возвращается, как призрак, спустя четыре года, только затем, чтобы снова исчезнуть.
Мы спустились ниже по склону в поисках ровного участка, где можно было бы устроить пикник. Нашли подходящее место под сосной со скрученным стволом и широкой, как навес, кроной. Земля там была устелена мягким ковром из опадающей хвои.
Я расстелил одеяло, и мы достали из наших корзин еду и кувшины с вином. Мы с Акте всегда были близки, и я говорил с ней свободно, а не подбирая слова, как с другими, и поэтому я ей признался:
– Знаешь, я подумываю здесь остаться.
Акте даже вздрогнула, услышав такое.
– Но ты должен вернуться. Это безответственно и просто немыслимо!
– Я об этом думаю.
– Выброси это из головы. Ты не можешь отказаться от своего титула. Это будет равносильно… государственной измене.
Я рассмеялся:
– Как император может совершить государственную измену?
– Ты ее совершишь, если оставишь свой пост.
– Я хочу быть счастливым. Здесь я счастлив так, как ни в каком другом месте.
– Говоришь, как пятилетний мальчишка. Пора повзрослеть, Луций! И ты больше не Луций, ты – Нерон. Ты не можешь снова превратиться в того мальчика.
Я разлил вино по двум чашам.
– В тебе всегда говорит голос разума, – сказал я и, выпив вино, снова наполнил чашу.
Потом разложил на одеяле персики, сыр и хлебцы, а еще достал небольшой кувшин со знаменитым тимьяновым медом, о котором уже успел рассказать Акте. Налил немного ковшиком на тонкий ломоть хлеба и предложил Акте.
