Ночь была жаркой, но нас обвевал дувший с террасы ласковый ветер. Мне не верилось, что я в его спальне, что я, обнаженная, лежу с ним в его постели.
«Но разве не этого ты хотела? – спрашивала я себя. – Зачем ты проделала весь этот долгий путь до Олимпии? Чтобы, прячась в толпе, тайком на него посмотреть, как ты делала это в Риме?» И отвечала сама себе: «Да». Так было безопаснее всего. Но в итоге этого все равно стало мало. Я подумала: пусть он меня прогонит, и тогда я от него освобожусь. И другого способа сделать это, кроме как появиться перед ним, у меня не было.
Он спал. Я понимала это по его дыханию. Наверняка устал – устал так, как не может устать ни один простой римлянин. А я с самого начала, с первой нашей встречи, когда мне было семнадцать, а ему одиннадцать, всегда хотела его защитить.
Мысленно я легко могла представить того мальчика, того Луция, который, потерянный и одинокий, бродил среди толпы гостей во дворце. Я тогда состояла в прислуге императорской семьи и предложила ему кубок с напитком. А он заметил, что я не похожа на римлянку. Очень проницательный и наблюдательный мальчик. Я ведь была из Ликии.
В тот вечер праздновали свадьбу его матери и императора Клавдия. Луция с детьми императора заставили подняться на помост, чтобы они все вместе изобразили семью. У всех троих детей был несчастный вид, по сути, они и были несчастными.
Позже, когда его уже звали Нероном и принудили жениться на дочери Клавдия Октавии, мне удалось узнать о заговоре с целью его убийства… Это был не первый и не последний такой заговор. И тогда мы стали любовниками, ему было семнадцать, а мне двадцать три.
Любой, кроме Луция-Нерона, принял бы наш статус «император и его любовница», но он хотел, чтобы я стала его женой, и пытался добиться этого всеми возможными способами. В то время он был слишком юным и неопытным и не знал, как действовать в обход разных советников и блюстителей. Это была романтичная и, я бы сказала, доблестная попытка. А когда ему удалось сделать так, что наш брак стал возможен, воспротивилась уже я. Но была ли я искренне против?
И возвращаясь к первому вопросу: зачем я здесь? Что мне это дает? Ответ: получается, я готова признать и принять счастье, даже если оно мимолетно.
Он вздохнул и повернулся на бок. Его руки искали меня. В полусне погладил меня по волосам, пробежался пальцами по щеке. Уткнулся лицом в шею, поцеловал. Дрожь пробежала по моему телу, и мы снова слились в объятиях, но теперь любили друг друга не лихорадочно и жадно, как вначале, а медленно и нежно.
Наступал рассвет. Я слышала, как за окнами пока еще совсем тихо, поют первые птицы, чувствовала перемену в обдувающем нас легком ветре.
Что мы будем делать при свете дня?
А в комнате уже стало светло, и я могла рассматривать его профиль, пока он лежал на спине с закрытыми глазами. Я знала, что он не спит, просто хочет продлить время этой нашей тайной встречи. Но она не могла длиться вечно.
Я приподнялась на локте и, глядя на него сверху вниз, шепнула:
– Нам пора вставать.
Он застонал, потом открыл глаза и улыбнулся:
– Точно пора?
– Мне – да, – ответила я. – Надо одеться, если хочу избежать скандала.
Он рассмеялся:
– Да, давно ты не была в императорских покоях. Твои представления о скандалах устарели. Что бы я ни делал, никакого скандала это не вызовет. У меня годы ушли на то, чтобы это понять: в паре со словом «император» идет «вседозволенность».
– Я семь лет не была во дворце. Возможно, ты прав, и слухи о том, что в покоях императора застали какую-то обнаженную женщину, не идут ни в какое сравнение с тем, в чем тебя обвиняли на протяжении этих семи лет. Думаю, люди даже испытают облегчение, узнав, что ты совершил такое заурядное прегрешение.
Он искренне рассмеялся, и, встав с кровати, подхватил с кушетки тунику и натянул ее через голову.
– У тебя изменился стиль в одежде, – заметила я, указав на яркий цветочный узор на короткой, по колено, тунике.
– Нравится? – с улыбкой спросил он.
– Эта разительно отличается от твоих прежних туник.
– В ней я чувствую себя как дома, – сказал он, расправляя складки.
– А твои волосы?
Его длинные, ниже плеч, волосы превратились в настоящую гриву из спутанных волнистых прядей.
Он тряхнул головой и небрежно, как будто его это вовсе не беспокоило, сказал:
– Мои волосы – хороший повод посудачить для приезжавших ко мне сенаторов.
О Луций! Неужели ты не понимаешь? Неужели ничего не видишь?
– Зачем они приезжали? – спросила я.
– Конечно, чтобы посмотреть на игры. Во всяком случае, выдали эту версию как причину. Правда, когда я немного их порасспрашивал, выяснилось, что они об играх почти ничего не знают. На самом деле они приезжали, чтобы встретиться со мной и попросить вернуться в Рим.
– Возможно, тебе стоит об этом подумать.
Он нахмурился:
– Давай не будем сейчас говорить о Риме. Рим далеко, и я не желаю о нем думать.
О Луций! Неужели ты не понимаешь? Неужели ничего не видишь?
– Хорошо, – согласилась я и обняла его.
О, как же я хотела его защитить… от него самого.
Завтракали мы на террасе и неторопливо беседовали на разные другие темы.
