До поздней ночи я, закрывшись у себя в комнате, мучительно подбирал слова для предстоящей речи. Как передать словами всю значимость и знаковость этого события?
Я втайне посоветовался со своими законниками и юристами. Они сказали, что волноваться не о чем. Так что я был уверен в своей правоте, в правильности принятого решения, но я не мог предвидеть, какую реакцию оно вызовет.
И вот я во второй раз за два дня надел свою самую дорогую императорскую тогу. Поправил на голове золотой венец – я выиграл сосновые венки, но сейчас должен был обратиться к народу не как атлет, участвовавший вместе с ними в состязаниях, а как император – и с копией речи в руке вышел на стадион, где только что завершились забеги.
День клонился к вечеру, по полю ползли длинные тени, а свежий бриз с моря приносил облегчение после полуденной жары. Толпы людей собрались на насыпях и беговых дорожках.
Момент настал.
Я развернул свиток, но мне можно было на него и не смотреть. Эта короткая речь навсегда врезалась в мою память.
– Нежданный дар, народ Греции, приношу я тебе – хотя, возможно, ничто не может считаться неожиданным от такой щедрости, как моя, – столь необозримой, что у тебя не было надежды попросить о ней. Если бы я сделал этот дар, когда Эллада была в расцвете, то, возможно, гораздо больше людей смогли бы воспользоваться моей милостью. Но не из жалости, однако, а по доброй воле я делаю сейчас это благодеяние. И я благодарю ваших богов, чье пристальное провидение я всегда испытывал как на море, так и на суше, за то, что они предоставили мне возможность столь великой милости. – Я отступил на шаг и воздел руки к небу, к Солу. – Другие императоры даровали свободу городам; один Нерон даровал свободу целой провинции.
Я умолк и выдержал паузу. Если тишина может усиливаться, то в этот момент она усилилась. Время как будто остановилось.
– Отныне вы свободны и освобождены от Рима и от обязанности платить Риму дань. Такой свободы у вас никогда не было. На протяжении всей вашей истории вы были под игом чужестранцев либо порабощали друг друга.
После этого я сошел с помоста и двинулся через толпу, которая расступалась передо мной бесшумно, как двери во сне.
Не знаю, как долго люди хранили молчание, для меня было важно уйти со стадиона до того, как они обретут голос и со всех сторон посыплются вопросы.
Пусть задаются вопросами и говорят друг с другом. Я, как бог, объявил о своем решении и удалился, а смертные пусть пытаются его осмыслить.
Я улыбнулся – пир победителей на этих играх пройдет иначе, чем все предыдущие. Но я не собирался на нем присутствовать.
– Ты с ума сошел?! – чуть ли не кричал Тигеллин. – Что ты натворил?!
Мы были в моих покоях, которые я предпочел присутствию на пиру победителей.
Рядом с Тигеллином стоял крайне обеспокоенный Эпафродит.
– Это катастрофа! Что скажет Рим? Как ты мог решиться на такое, не посовещавшись с Сенатом?
Я предвидел все эти вопросы и задавал их своим законникам-консультантам, так что теперь знал, как на них отвечать.
– Мне их советы не нужны. Сенат – консультативный орган, а не законодательный. Только в моей власти принимать законы. Я – есть Рим.
– Но! О! Снижение доходов. Это немыслимо, это…
Уверен, у Эпафродита на языке вертелось слово «измена», но он предпочел заменить его на «безответственно».
– Греция была сенаторской провинцией, – сказал я. – Заменю ее Сардинией. Сенат будет доволен такой заменой. Все мы знаем, что Греция – бедная страна и ее вклад в императорскую казну ничтожно мал.
– Но это создаст крайне опасный прецедент! – воскликнул Тигеллин. – Из-за чего, по-твоему, начались мятежи в Иудее? Они тоже хотят получить свободу от Рима. А восстание Боудикки? О нем ты уже забыл? Британцы тоже хотят стать свободными. Это какое-то безумие! Отзови закон!
– Не могу. Тогда я точно выставлю себя безумцем, у которого постоянно меняется настроение и который сам не знает, чего хочет. И я не буду ничего отзывать. Это – мой дар. Если другие страны, о которых ты упомянул, хотят получить подобный дар, пусть сначала его заслужат! Пусть станут творческими гениями. Что-то я не слышал о сочиненных бриттами великих поэмах или о созданных в Иудее фресках и статуях.
– У них есть другие сильные стороны, – сказал присоединившийся к нам Фаон. – Территории, товары, которые они могут нам поставлять, и солдаты.
– Но греки – уникальный народ, – возразил я. – Их таланты другого рода.
И тут Статилия, которая все это время молча сидела в кресле в углу комнаты, вскочила на ноги:
– Ты раздул свое восхищение Грецией до каких-то просто нелепых размеров. Да, греки умеют прекрасно расписывать вазы… или умели. Да, они создавали из мрамора прекрасные статуи. Но как ты не видишь? Все это было очень давно. Сейчас греки только пользуются своей былой славой. Похоже, это понимают все, кроме тебя! Ты ослеп и не видишь, что тебя окружает в реальности.
Я огляделся, потом посмотрел на Статилию:
– Только жена может подобным образом говорить со своим мужем. – Рассмеялся и посмотрел на мужчин. – Не сомневаюсь, ваши жены пару раз тоже вот так пытались вас отчитать.
