По обе стороны от меня, дабы подчеркнуть святость ритуала, установлены штандарты с орлами и курильницы, от которых к небу поднимались облака дымящихся благовоний.
Мужские голоса в унисон произносили клятву – сакраментум.
– Именем Юпитера Оптимуса Максимуса клянусь в верности императору Нерону Клавдию Цезарю Августу Германику. Клянусь добросовестно выполнять все, что прикажет император, никогда не оставлю службу, буду стремиться избежать смерти и не покину строй, кроме как для того, чтобы восстановить силы, или взять новое оружие, или спасти друга. Клянусь, что всегда буду готов отдать свою жизнь за Римскую империю.
Я же в ответ произнес:
– Принимаю вашу клятву и сам клянусь вести вас без страха и преисполненный верности.
Греция прекрасна в своей увядающей славе, но Рим с его мощью, которую воплощали в себе стройные ряды мускулистых легионеров, в то утро даже у меня вызывал благоговейный трепет.
Кен прислал мне подборку оскорбительных надписей на стенах и несколько подобного содержания табличек. А также список авторов этих надписей, которые думали, что останутся анонимами, но информаторы сумели все о них разнюхать.
Я в свою очередь передал этот список в Сенат, но при этом предупредил, что не желаю, чтобы кого-либо подвергли наказанию. Многие в последнее время стали относится ко мне враждебно, и если бы я позволил обнародовать эти компроматы, то число недовольных, очевидно, выросло бы.
Я понимал, что в глубинах Рима много чего происходит, а эти надписи и таблички – просто сигналы, которые всплыли на поверхность. Если ты заметил в доме мышь, это не значит, что нет других: мыши не живут поодиночке.
Меня долго не было в Риме, а как говорится: кот из дома – мыши в пляс. Сенаторы неспроста выражали свою обеспокоенность, но я, желая поехать на игры в Грецию, не счел нужным своевременно к ним прислушаться.
Но теперь, как мне казалось, все наконец было улажено, обстановка в Риме вроде бы нормализовалась, и я мог приступить к заключительному этапу своего греческого турне – традиционному иселасису – триумфальному возвращению победителей домой.
В Греции для победителей прорубали проем в городской стене, и далее они шествовали по улицам, а толпы горожан осыпали их цветочными лепестками и возносили хвалы, так как считалось, что победа принадлежит не только атлетам, но и городу, откуда они родом.
Я же, когда мне вручали венок победителя, всякий раз говорил, что принимаю эту награду от имени империи и всех римлян. И я надеялся, что по возвращении в новом, восемьсот двадцать первом году от основания Рима смогу восстановить свою былую связь с подданными.
Антиум – место, где я родился, там иселасис был особенно уместен, и жители восторженно меня приветствовали еще и потому, что я, по сути, вернулся домой с победой. Антиум всегда был моим особым убежищем – море, бескрайние горизонты… Я очень всем этим дорожил.
Затем я отправился туда, где родился как артист, в город, где впервые вышел на сцену, – в Неаполь. Здесь иселасис был еще масштабнее: весь город заполнили толпы ликующих людей. Очень эмоциональные и невоздержанные неаполитанцы осыпали мой путь цветами столь щедро, что в одиночку трудно было пройти по этому ковру высотой до колена, правда, процессия, следовавшая за победителем, быстро и безжалостно его утаптывала. Но и это никого не смущало: неаполитанцы как радостно забрасывали мой путь живыми цветами, так и потом, не менее радостно, расчищали улицы от растоптанных.
И конечно, самый грандиозный иселасис состоялся в Риме. Это был настоящий триумф, но не военный, а триумф искусства.
Все было тщательно спланировано.
Дата триумфа и греческое название игр были объявлены заранее, но в детали я решил никого не посвящать. Описывать событие заранее, если хочешь, чтобы оно произвело впечатление, нелогично.
В тот февральский день, который я выбрал для иселасиса, Сол благоволил мне, своему избранному сыну: он щедро дарил тепло, и, хотя почки на деревьях еще не распустились, в воздухе чувствовалось приближение весны.
Как и положено по традиции, в городской стене прорубили проем для прохода победителя. Сквозь него маршем прошли римляне, которые несли завоеванные мной венки, пальмовые ветви и ленты, а также таблички, на которых было указано, где и когда были завоеваны награды. И уже за ними на золотой триумфальной колеснице Августа, которую мне удалось спасти во время Великого пожара, в Рим въехал я. На голове у меня красовался завоеванный в Олимпии венок из дикой оливы, а в руке я держал – лавровый, завоеванный в Дельфах.
Меня встречали толпы ликующих римлян. Они забрасывали меня цветами, лентами и засахаренными фруктами, а вопили так, что звенело в ушах.
Обычно в колеснице за спиной триумфатора сидит раб и беспрестанно бормочет: «Помни – ты смертен». Но на моем триумфе, в моей колеснице у меня за спиной сидел лирист. В колесницу были впряжены четыре белые лошади. Я был в пурпурной тоге и в расшитом золотыми звездами плаще триумфатора, а дорогу передо мной поливали водой с ароматом шафрана.
