Вьющиеся волосы в беспорядке падали Нерону на лоб. Сейчас можно было, пожалуй, назвать его красивым. Воротник туники открывал розовую шею и безволосую грудь, и казалось, это просто довольный жизнью молодой человек, а вовсе не преуспевающий артист, который наслаждается приятными воспоминаниями, думая о том, как отравляла когда-то его дни борьба во имя ничтожной цели.
— Ха-ха-ха! Ха-ха-ха! — хохотал он, ощущая в горле приятную сладость и без конца перебирая последние впечатления.
Лежа в огромной кровати, он от избытка сил поболтал ногами. Потом обнаружил, что мир не так плохо устроен, как ему представлялось, люди в общем добрые, надо уметь только обращаться с ними. За окном жаркая синяя весна в ярком солнечном свете кружила пушинки цветущих деревьев. Успех и пьянящее счастье улыбались ему. Почему так долго блуждал он в потемках?
Его мечты прервал Эпафродит, доложивший об утренних посетителях. Много народу пришло поздравить императора со вчерашней победой. Люди именитые и скромные, целые делегации. Шесть вощеных дощечек заполнилось именами.
— Не могу никого принять, — зевая, сказал Нерон, — очень устал. Зачем меня беспокоят? Мне ни до кого нет дела.
Но поскольку ощущение счастья смягчило его, он прочел список имен. Остановился на каждом из них.
— Отон? — проговорил он. — Что ему надо? Его, пожалуй, я допущу.
Отон начал с обычной лести, но император сразу заметил на его лице какую-то тень.
— Что-нибудь случилось? — спросил он.
Его друг замялся. Стал болтать о том, о сем, кружась вокруг одной темы. Он, мол, изменил своим жизненным принципам, не то чтоб перешел в стоицизм, но... эпикурейцы забыли, что не всем доступно придерживаться их разорительной философии. Достаточно сказать, что он на пороге бедности, его преследуют кредиторы, не сегодня-завтра лишится он своих поместий. Потом Отон завел речь о приморской вилле, которую ему предлагают купить. Но он сейчас ни о чем подобном и думать не может.
Нерон сразу все понял. Не дав Отону договорить, написал записку в казначейство. Сначала тот отказывался ее взять, но в конце концов согласился. Там стояла большая сумма. Намного больше, чем он ожидал.
— Что нового? — переводя разговор на другое, со снисходительным интересом счастливца спросил император.
— Ничего нового.
— Старая компания — Аникет, Сенецион, Анней Серен — еще собирается?
— Редко.
— Какие приключения?
— Никаких.
— Был на какой-нибудь веселой пирушке? — подмигнул Нерон, развеселившись при мысли, что перед ним обманутый и, как видно, ни о чем не подозревающий супруг.
— Нет, — опустив голову, тихо ответил Отон и, подумав немного, прибавил: — Я влюблен.
— А-а-а.
— Да, влюблен.
— В кого?
— Как это в кого? — Он улыбнулся. — Вопрос звучит странно. В свою жену. Да, в собственную жену. После того, как я все испытал и изведал любовь разных женщин, блондинок, рыжих, брюнеток, я вернулся к жене. Не с раскаянием, а с новой страстью. Тебе не понять. В супружестве есть такие моменты, когда оживает, как бы преображается старая любовь. То, что раньше казалось привычным, становится вдруг необыкновенным, сладким, как грех. Снова открывают в жене то, что любили в ней раньше, принимают старый букет как подарок судьбы. Вот и со мной так случилось. После монотонного однообразия синих и карих глаз я гляжу в серые и вижу в них богатство всех красок. Видишь, я мечтаю о ней, как школьник. По правде говоря, вилла, о которой я раньше упомянул, тоже связана с этими мечтами. Нам опостылел город, и мы хотим покинуть его. Пыль, шум, огромные здания. Жить бы где-нибудь далёко, в хрустальной тишине, слышать только шум волн, смотреть на пастуха со стадом, купаться в море и целоваться.
По улице проезжала повозка, нагруженная железными прутьями, и грохот ее помешал импровизированной пасторали.
Нерон слушал лишь краем уха. Он не верил Отону. И, кроме того, был убежден, что Поппея любит только его.
— Предпочитаю город, — с улыбкой сказал он, — Рим и Афины. Оживление и свет, пурпур и лохмотья. — И он отпустил своего друга.
Отон торопился в казну получить деньги.
Когда он проходил через переднюю, там уже собралось множество представителей художественного мира, которые пришли приветствовать своего нового величайшего, непревзойденного коллегу. Трагики, певцы и мимы разговаривали громко, уверенно. Каждый их жест говорил о том, что они чувствуют себя здесь превосходно. Бедные граждане, жалкие и отчаявшиеся просители, которых при входе во дворец сначала обыскивали, не прячут ли они что-нибудь под одеждой, и лишь потом пропускали в переднюю, ждали там с раннего утра и до сих пор не знали, когда придет их очередь. Они благоговейно смотрели на артистов, чьи слова и поведение оставались для них загадкой. И на самом деле нельзя было понять, играют те или говорят серьезно. Притворство стало их второй натурой, так что они забыли свой истинный голос и постоянно драли глотку, точно выступали на сцене.
