Не совещаясь, судьи встали, и самый старший из них, почтенный старец, дрожащим, но довольно сильным голосом провозгласил победителем игр Нерона, на голову которому тотчас возложили венок. Долго стоял усталый и измученный император, расплывшись от счастья, под шквалом аплодисментов, — хлопальщики на этот раз лезли из кожи вон.
Людям, покидавшим душный, вонючий театр, в первую минуту показалось, что уже рассвело. Яркий свет разливался вокруг. Продолжали гореть праздничные огни; на Авентинском холме — зеленые, на Палатинском — красные, вызывающе сверкали всюду, насколько хватало глаз: в долине и на горах.
Нерон в уборной целовал актеров, утешал проигравших, заверял, что в следующих состязаниях они победят. А сегодня он потому, мол, одержал над ними верх, что во втором выступлении брал ноты, ранее не слышанные у других певцов, и его последние стихи вызвали бурю восторга. Впрочем, он был со всеми мил и обходителен. Расходящимся зрителям приказал раздать корзиночки с египетскими финиками и инжиром и в толпу пригоршнями бросать серебряные монеты. Но во дворец он не поехал. Отправился на народное гулянье в колеснице, запряженной десятком коней. Рядом с ней, с обеих сторон, бежали рабы с горящими факелами.
Над Тибром стояло зарево, как от пожара, и на кораблях уже шел пир горой. Мужчины уписывали за обе щеки, обнимали голых девок, которых распорядители сажали предпочтительно возле жен сенаторов, почтенных матрон.. На площадях играли флейтисты. Начались танцы, от участия в которых по воле императора никто не смел уклониться.
— Вы все равны, как в золотом веке! — кричал Нерон. — Во имя искусства, святого, бессмертного искусства. — И тоже аплодировал.
Зодик и Фанний вертелись возле него. Они высматривали, кто не танцует, скромно держится в тени. Уклоняющихся поэты подводили к императору, и следовало наказание: при самом ярком свете надо было проплясать с теми, кого выбирал Нерон. Чтобы избежать принуждения, благородные дамы надевали маски. Но Зодик и Фанний под восторженные крики народа срывали с них маски. Царило невиданное веселье. Отовсюду доносилось гиканье и ор. Тут Элия Кателла, восьмидесятилетняя матрона, всеми уважаемая патрицианка, потерявшая двух сыновей и троих внуков на парфянской войне, вышла из толпы, приблизившись к императору, точно в приступе внезапного помешательства задрала платье, обнажив уродливые икры, и со странным визгом и блеянием закружилась в танце с каким-то рабом. Вокруг гоготали. А Нерон, поклонившись до земли, поцеловал ей руку.
К утру и мужчины и женщины опьянели. Император отправился спать, народ стал расходиться. После кошмарной ночи, своим безумием отравившей город, солнце хмуро вставало из-за гор. Дым и сажа кружились в воздухе. Прохожие шли, топча смятые венки, умирающие цветы, испускающие последний вздох листья. Кое-где, как потоки после дождя, темнели целые лужи вина. Потерявший своего хозяина слон бегал по Форуму и потом, разлегшись возле какой-то статуи, принялся трубить.
Сенека в лектике возвращался домой.
Около храма Юпитера он повстречался с другой лектикой, из которой кто-то окликнул его:
— Сенека!
— Лукан, — свесившись из носилок, сказал старик.
Они не сводили друг с друга глаз, словно встретились на том свете две тени, когда-то, в другой жизни, связанные любовью.
Сенека давно уже не слышал ничего о Лукане. В последнее время не получал от него писем и не мог понять, как очутился здесь его племянник, сосланный в такую даль. Мгновение смотрел он на Лукана, как на призрак, последнее наваждение безумной ночи. Потом протер глаза.
Они вылезли из носилок. Их освещала заря. Лица у обоих были пепельно-серые, совершенно трезвые.
— Что скажешь обо всем этом? — со смехом спросил Лукан.
И долго хохотал во все горло.
Трясясь от смеха, склонил он голову на грудь Сенеки, к сердцу старого поэта.
— Увы, я не могу смеяться, — проговорил Сенека.
— Почему? Разве не великолепно все было: игра, стихи, пение?
— Нет, ты не знал его раньше, — робко, со старческим умилением сказал Сенека. — Я же его воспитывал. Посмотрел бы ты на него, когда ему было пятнадцать лет; он учился, и верил, и стремился к чему-то, как прочие люди. Как ты и я. Как низко он пал! Ты и представить не можешь, как низко он пал. — И он указал на землю.
Глаза его наполнились слезами. Слезы тонкими ручейками стекали по грустному, безжизненному лицу.
— Несчастный, — прибавил он, продолжая плакать, и сел опять в носилки.
Император долго спал. Крепкий сон восстановил его силы, оставив ощущение сладкой истомы во всех членах.
Солнце стояло уже высоко, когда он открыл глаза, и его пощекотал по лицу солнечный лучик, принесший с собой издалека, из самого детства, ощущение безмерного счастья. Вокруг лежали венки, трофеи вчерашнего вечера.
Он смотрел на них ясными глазами. Чувствовал, что хорошо отоспался. Купался в опьяняющей неге, как обычно после долгого сна, когда тело, точно созревший плод, готово само расстаться с постелью и в то же время не хочется ничего другого, только бы понежиться еще немного в полном покое.
