Один актер из театра Помпея, исполнявший обычно роли Геркулеса и Юпитера, плутоватым взглядом из-под выгнутых, изломанных бровей окидывал публику. Некоторые посетители с похолодевшими руками и натянутыми до предела нервами следившие за дверью, робко вступали с актерами в разговор. Расспрашивали об императоре и всячески пытались добиться расположения и покровительства собеседников. Вдова сенатора рассказывала со слезами, что ее сыновья ходят в обтрепанных тогах. Стоявший рядом с ней старик тоже жаловался. Двадцать лет прослужил он в императорских спальных покоях, но потерял здоровье, не может больше работать, и вот теперь его оттуда прогнали. Чтобы прокормить себя и немощную жену, он просит пособие. Старик поднимал, выставляя напоказ, свою парализованную руку и причитал жалким голосом. Его окружили актеры. Опытным глазом рассматривали старика спереди, сзади, с боков, как некую диковину. Исполнитель ролей Геркулеса и Юпитера решил, что использует его неловкие и чрезвычайно выразительные жесты, когда будет в следующий раз играть старца Приама.
Секретарь одну за другой пропускал делегации к императору. Сначала представителей театра Помпея, потом Марцелла и Бальба, затем союза флейтистов и «Общества римских кифаредов».
За ними должны были последовать еще танцоры и цирковые возницы, но Нерон прекратил прием, так как постучали в потайную дверь зала.
Пришла Поппея, еще не видевшая его после спектакля.
Вчерашний триумф она по праву считала и своим. Сейчас она смело приблизилась к императору, будто поднялась уже на ступени трона.
— Любишь меня? — точно бросаясь в атаку, спросила она.
— Люблю, — ответил Нерон.
Лицо императора стало чище, спокойней. Не видно было уже следов неуверенности и горьких раздумий. Поппея считала, что препятствий на их пути больше нет.
— Мой кифаред, — простонала она, прильнув к нему всем своим сладким телом. И после поцелуя спросила: — Устал?
— Нет, верней, да. Немного, — садясь, проговорил император.
Поппея не поняла его.
— Что ты сказал? Ах, знаешь, этот свет до сих пор ослепляет. И аплодисменты еще звучат в ушах. Какое счастье! Великолепные вина, божественные блюда! Я пьяна и сыта по горло.
Нерон был удовлетворен достигнутым. И не мог говорить ни о чем другом.
— Ты все помнишь? — спросил он. — Все видела? Слышала крики народа? Судьи, поэты расточали похвалы императору, а сами из зависти к сопернику даже побледнели, этакие ничтожества! Жалкий сброд! Как им хотелось растоптать меня, но я твердо стою на ногах. Нерон победил всех и вся. Разгром парфян не был таким огромным триумфом.
Подведя ее к венкам, он показал все до единого. Потом долго распространялся о новом выступлении на сцене. О прочем ни слова.
Он словно не замечал Поппеи. Не ублажал ее, не оказывал знаков внимания, а лишь поцеловал, как мужчина, — осчастливил своей любовью.
«Что же это, промах? — подумала она. — Обеспечила ему успех, аплодисменты. А теперь...»
Похоже было, что она, Поппея, проиграла игру. Устроила ему спектакль, договорилась обо всем, заплатила хлопальщикам, — приложила столько стараний, а сейчас с изумлением убеждалась, что император не томится от любви к ней, как раньше.
— Сюда никто не приходил? — осведомилась она.
— Ах, да, Отон.
Чтобы подготовить свой приход, Поппея как вестника послала его вперед.
— О чем он говорил с тобой? — дрожащим голосом спросила она.
— Болтал, как обычно, о том, о сем.
— И обо мне?
— И о тебе.
Нерон опять подошел к венкам. Но тут Поппею взорвало:
— А пришла я вот почему: не могу больше так жить. Он преследует меня, подстерегает. Заставляет всех тайно шпионить за мной.
— Правда?
— Я даже боюсь его. Иногда он так странно смотрит на меня. Ни слова не говорит. Только смотрит. Того и гляди убьет.
— Отон? — пренебрежительно проговорил Нерон. — Я-то знаю его. Он трус.
— Но он увезет меня, хочет увезти от тебя подальше, куда-то к морю. Спаси меня! — закричала Поппея. Потом, изменив тон: — Не отпускай меня с ним. Оставь при себе. Я не люблю его. Только тебя, тебя.
Она судорожно рыдала. Скользкие красивые слезы катились по лицу, дробясь на губах, — неестественные слезы, которыми, как и смехом и гневом, она всегда готова была разразиться. Император своими устами величественно осушил ее слезы.
— Ты не любишь меня, — прерывающимся голосом твердила Поппея. — Да, да, не любишь. И это теперь, когда я так сильно тебя полюбила и ты стал великим, первым на земле человеком. Уже не любишь. Знаю. Чувствую. Оставь меня, нет, не оставляй, — молила она. — Я уеду навсегда, никогда больше тебя не увижу. Нет, буду здесь, у твоих ног, только не гони меня!
Нерон разрешил ей поклясться, что она никуда не уедет, и выплакаться у него на груди, пока она, томная девочка, не устала.
Эта плачущая женщина не вызывала у него неприязни. Он еще больше наслаждался недавним триумфом при мысли, что и ее покорил своим искусством и теперь может делать с ней, что угодно. Он успокоил Поппею несколькими словами. Пресек все жалобы, своими губами замкнул ей рот. Потом торжествующе отослал ее от себя.
