Император охотно и поразвлекался бы с ней, но в тот день был очень занят. Он поехал в «Общество римских кифаредов», куда пожелал быть принятым после публичного выступления, и его имя, Луций Домиций Нерон, внесли в список членов. Таким образом кифареды, считая его уже не дилетантом, а таким же, как они, артистом, выразили свою любовь к нему и поддержали традиции. Он сделал большие пожертвования в пользу общества.
Там его осаждали новые делегации. Посланцы далеких восточных провинций и греческих островов просили выступить у себя, они хотели видеть и слышать божественного артиста.
Какой-то претор обещал миллион сестерциев за одно его выступление.
— Не могу, каждый день у меня спектакли, — с признательностью пожимая ему руку, оправдывался Нерон. — В конце концов, не могу же я разорваться на части.
Пасмурным дождливым днем, на рассвете, Поппея сидела, понурившись, перед зеркалом.
Под глазами синие круги. Помятое, заспанное лицо.
Если бы сейчас ее увидел кто-нибудь из тех, кто любовался ею, когда она сидела в театральной ложе, сверкая искусно наведенной красотой и волнующей свежестью, он с изумлением подумал бы, скольких жертв, сознательных ухищрений требует красота, доставляющая обычно удовольствие лишь окружающим, но не нам самим. Туника, которую она наспех накинула, встав с постели, соскользнула с плеч и открыла ее усталую наготу. Она зябко ежилась в прокладной комнате. Мерзкая, дьявольская дрожь пробегала по спине, и все тело нервно подергивалось.
Поппея причесывалась, потому что ничего другого делать не могла; срывая злость, долго теребила свои короткие жидкие волосы. Сердито трепала, рвала их, и на гребешке оставались желтые клочья. Все новые и новые планы зарождались у нее в голове. В этом беспокойном лохматом шаре, прекрасном творении природы, красивой ядовитой ягоде.
— Комедиант, комедиант, — дрожа, твердила она. — Вернее, шут. Я чуть не просчиталась.
Нерон обманул ее тайные надежды. Не уступил ей, не исполнил ее желания. Впервые в жизни не одержала она над мужчиной победы. Иначе быть бы ей уже императрицей. Как же это случилось?
Она стремилась приблизить его к себе, а сама отдалила. Слишком опрометчиво, видно, действовала, и тем самым выдала свои намерения. Вот в чем оплошность. Надо все начинать сначала.
Когда совсем рассвело, к ней вошел Отон.
— Какие успехи? — задал он обычный вопрос.
— Никаких, — сжавшись в комок, мрачно ответила Поппея.
Отон пожал плечами.
— Ты все испортил, — прибавила она.
Одеваясь, она вспыхивала гневом из-за каждого пустяка. Исцарапала булавкой подававшую одежду рабыню, так что на ее темной коже выступили капли крови.
Закончив туалет, Поппея не отходила от зеркала. Здесь проводила она долгие часы, изучая себя, и это было главной ее заботой. Наблюдала за своими не отработанными еще движениями, следила за взмахом ресниц, и их невольный трепет подчиняла собственной воле, чтобы в нужный момент использовать как оружие.
Она знала, что, приложив старания, можно придать своему лицу то или иное выражение. Зеркало не только отражает, но и преображает. Поэтому она никогда не пренебрегала изучением своей внешности; эта неутомимая актриса трудилась целыми днями и расставалась с зеркалом, лишь когда в совершенстве овладевала телом, оттачивала свое обаяние, как на острие иглы, концентрировавшее всю ее прелесть.
И сейчас она поняла уже, что ей делать. Не головой, не телом, а всеми нервами, кончиками пальцев чувствовала, откуда исходят ее невидимые чары. Если раньше она слишком много дала Нерону в кредит, то теперь, насколько необходимо, урежет этот кредит. Нужно оттолкнуть от себя императора. Ловко, решительно, как фокусники в цирке запускают обруч, а в последний момент делают едва заметное движение, чтобы, откатившись, он сам вернулся на прежнее место. Обруч всегда возвращается назад.
Она отправилась в лектике на Марсово поле, к портику Октавия, месту прогулок знати. Перед театром Марцелла встретила Менекрата, пригласившего ее на свою виллу.
Поппея посетила актеров и писателей, обществом которых пренебрегала последнее время, хотя и чувствовала себя среди них превосходно.
Там она узнала самые свежие литературные сплетни.
С тех пор, как император помирился с Сенекой, старый философ, забросив науки, как и его покровитель, стал писать только стихи.
Лукан после спектакля, избежав всяких неприятностей, вернулся тайком в изгнание.
Однако Антистий попал в беду. На одном ужине он прочел сатиру на Нерона, его арестовали и за оскорбление императора отдали под суд. Все предрекали ему смертный приговор. Было бурное заседание сената. Сенатор Тразея, смелый старик, со своими малочисленными сторонниками выступил в защиту Антистия; льстецы настаивали на смертной казни. Тогда дело передали на рассмотрение императора, который послал свое решение в сенат. Он удовольствовался тем, что стихотворца, назвавшего его пьяным безумцем, сослали. Нерон, в конце концов, не чувствовал себя оскорбленным. Ведь все поэты чуточку безумны и пьяны.
