Избегая прикосновений, Поппея старалась держаться к нему поближе, и опаленный жаром ее тела Дорифор едва брел, держась за стволы олив.
Нерон увидел их из окна второго этажа. Давно ждал он этого момента. В тысяче вариантов представлял себе картину, которая теперь была перед ним, — смутная картина, мучительно терзавшая его часами, воплотилась в жизнь.
— Ты любишь его? — спросил он потом Поппею.
— Кого?
Нерон прошептал ей на ухо имя. Она залилась смехом.
— Мальчика, — с наслаждением смеялась Поппея.
— О чем вы говорили? Почему всегда прогуливаетесь вместе? Это не впервые. И раньше прогуливались. Ночью он стоит перед твоим домом и, плача, разбрызгивает духи на пороге. Вы что, обезумели? Знаю, ты тайно встречаешься с ним у себя. Я приведу его сюда, отдам тебе, занимайтесь любовью здесь, при мне. Только скажи правду. Посмотри мне в глаза.
Поппея смотрела ему в глаза. Открыто, честно, искренне. Этот взгляд приводил его в смущение. Он видел только, что ничего не видит. Глаза у нее были пустые, прозрачные, как стекло.
Больше Поппея не встречалась с писцом. Это было ей уже не нужно. Но теперь император не мог успокоиться. Он следил за обоими, и все вызывало его недоверие, из обычных слов и поступков он делал далеко идущие выводы, наматывавшиеся на клубок подозрений. Если бы можно было раскроить им головы, посмотреть, что в них, тогда, вероятно, он знал бы больше. Нерон поставил стража перед канцелярией, верные люди наблюдали за ними, но ничего подозрительного не замечали, а, по его мнению, именно это и было подозрительно. Поэтому он сам выслеживал их. Переодетый ходил по пятам за Поппеей и однажды всю ночь в проливной дождь бродил возле ее дома. Ждал, когда зажжется и погаснет лампа, ловил просачивавшиеся сквозь стены шорохи. Никаких, никаких следов.
Как-то раз, когда Поппея ждала его в зале дворца, он наблюдал за ней, спрятавшись за занавесом.
Женщина сидела, опустив голову, с неподвижным, застывшим лицом. Безыскусная, равнодушная.
Наконец Нерон вышел из-за занавеса.
— Я здесь, — сказал он.
— Что тебе надо? — вскрикнув, спросила Поппея.
— Признайся во всем.
— Не мучай меня, — сказала она. — Я в твоих руках. Лучше убей.
— Тогда я ничего уже не узнаю, — после некоторого раздумья проговорил Нерон. — Нет. Ты должна жить.
— Я должна жить. Но еще бы немного, и ты бы меня никогда не увидел, — плакала Поппея. — Вчера я шла по мосту Фабриция. Странная мысль пришла мне в голову. Река глубокая, течение быстрое. Одно мгновение — и конец. Я больше не вынесу, — прибавила она, ломая пальцы.
— Ты страдаешь?
— Невыразимо. — И Поппея закрыла глаза.
Теперь Нерон боялся, что она наложит на себя руки, и тогда конец всему.
Не видя ее, не находил себе места. Среди ночи посылал за ней.
— Скажи что-нибудь, — устало просил он.
— Давай расстанемся.
— Нет. Не уходи. Останься здесь. Я так хочу. Иначе не перенесу страданий. Мы должны поговорить обо всем. Уедем вдвоем куда-нибудь. Здесь задохнешься от духоты. Невозможно ни о чем думать.
В Риме стояла такая жара, что город жил ночью, днем спал. Рабов поражал на улице солнечный удар, и часто насмерть. Как раскаленное копье пронзал солнечный луч.
Нерон и Поппея уехали в Байи, прелестный курорт на Мизенском мысе, где шумно и крикливо веселилась римская знать, бездельники-богачи и вертопрахи.
Нервнобольные и подагрики, которые в былые времена лечились в Байях сернистыми ваннами и морским купанием, уже редко приезжали туда; большинство их скромно ютилось в дешевых комнатушках соседнего городка, а курорт заполонили кутилы, которые устраивали ночные оргии, не давая спать несчастным больным.
Там проводили лето скучающие патриции, от солнечного загара становившиеся черными, как их темнокожие рабы, а также дельцы и торговцы; знаменитую виллу Лукулла[30] арендовала теперь семья богатейшего купца, поставлявшего во время парфянской войны ремни и сбрую для армии. Здоровенные сынки, изящные дочки и толстые жены торговцев нежились на солнце, любуясь никогда не нагоняющим тоску морем, где покачивались оранжевые, темно-красные паруса, маленькие лодочки с подушками на скамейках и прочими затеями. Веселые гребцы, мужчины и женщины, заплывали далеко, исчезали из глаз.
На волнах покачивались гирлянды роз. Греческие, египетские гетеры, проведав о богачах, роем облепили виллы; они выливали в воду такое количество духов, что море мутило, оно шумело, бунтовало и во время прилива выплевывало их обратно на сушу. При заходе солнца на берегу шелестели лавры и мирты. Влюбленные в исступлении страсти вступали в единоборство.
Вилла Нерона стояла у самой воды. По мраморным ступеням вниз-вверх гуляли волны.
Проведя два дня в пути, там поселились Нерон и Поппея.
— Получше себя чувствуешь? — спросила Поппея.
— Да.
— Отдохни немного, — сказала она и замолчала надолго.
Они сидели на террасе с колоннами, откуда виднелись и небо и море, белые домики вдали, где после купания при свете ламп ужинали приехавшие отдыхать римляне.
Жара еще не спала. Вынув из сумочки змею, Поппея обвила ею шею, чтобы освежиться прохладной змеиной кровью.
Оба были усталые.
