-- Где ж я их увижу?.. -- жалостливо прошелестел Игнат.
-- А там и увидишь... в клинике-то... для умалишённых...
-- Не пугай его! -- вступился Повитель. -- Правильно он жил! -- и к Игнату поворотился: -- Наградить тебя хочу. Но только сперва удачу твою спытаем.
Вдруг на одной из стен дверь объявилась. Вовсе она несуразно глянулась, не к месту, да и только...
Избушка уж больно ветхая, на бок покосилась -- гляди завалится. Матица пополам треснула и прогнулась. Стены в трещинах, разломах, грибком подъедены. Где пакля, где солома из щелей торчат, а где и снег с улицы лезет. И вот в стене почерневшей дверь золочённая обозначилась... Ровнёхонько стоит и аркой потолочину подпирает. Косяк из чистого золота, и по всей окантовке весёлая галечка -- каменья-самоцветы вкраплены. И изумруды, и рубины, бирюза есть, сапфиры, жёлтенькие тоже камни, других цветов. Сама дверь с резного красного дерева. Узоры на ней по краям -- лепесточки, кружева, завитушки, и тоже с камешками. А посерёдке золотой ободок, и в нём какие-то буквы-знаки. Вовсе непонятная надпись, на неведомом языке.
Протянул Повитель свои шестипалые руки -- в каждой горсте у него песок насыпан. В левой -- красный, а в правой -- обычный, жёлтенький песочек.
-- В песке, -- говорит, -- ключ спрятан. Угадаешь, в какой руке, -- твоё счастье. Только через эту дверь выйти можно...
Игнат и ткнул в левую руку.
Усмехнулся Повитель и ссыпал песчинки на пол, а на ладони ключик остался.
-- Повезло тебе, -- сказал он и тут же прибавил: -- А может, и нет...
Тихо вокруг стало.
-- Иди, -- Повитель протянул ключ.
Схватил его Игнат и к двери кинулся.
-- Погодь, -- вдруг окликнул его Шайрай. -- Замёрзнешь так... -- и вильчуру вдогонку бросил. Да так ловко, что шуба прям на плечи Игнату накинулась, объяла его всего, рукава на руки налезли. Тот не помня себя ткнул ключом в замочную скважину. Только коснулся, дверь и отворилась.
...Игнат в дом для умалишённых попал. Нашли его в Канилицах. Всякую дичь нёс и выл по-волчьи, да на людей кидался.
Горестно, конечно, всё для Игната случилось, а могло и обойтись. И оттого, знаешь, что за шкурку свою испугался. Молитву, правда, кой-какую вспомнил (бывали случаи, молитва и откать последнюю спасала), вот только не помогло это ему. Сызмальства, вишь, "умный" рос и кичливый, всё на силу свою надеялся. Худого в том, может, и нет, если бы в добро силу направил, а он вовсе по-другому размыслил, да ещё над добрыми людьми посмехотничал. Оно и вон как...
Мираш поначалу побаивался, что с него за Игната спросят. Однако всё ладно прошло. Да и то сказать, как будто Мираш его ума лишил. Чушь, конечно, что и говорить. Давно у Игната разумения не стало, и души тоже...
* * *
На Святки в Забродки мальханка Агафья пожаловала. Вроде как погостевать и "суседок" проведать, о том о сём посудачить. Здесь-то она родилась и до замужества сиживала. Потом ещё годков десять жила, пока леспромхоз был... ну да ладно, не о том речь. Стосковалась, значит, соскучилась, а у самой на уме вовсе другое. В Канилицах, вишь, всякие кривотолки пошли про Елима, вовсе несуразное сказывать стали, да Агафья и сама снимала спуг с Игната, и других охотников выхаживала, -- наслушалась уж... Вот и решила она разведать, что да как, наметилась "всюю подноготицу" вызнать. Да и то сказать, в характере это у неё: проискливая и крючкоглазая, до всего ей дело есть.
Раньше, если кто в Забродки приезжал, всей деревней собирались гостей привечать. У Меланьи Паленихи обычно сиживали. Ну и Елим, само собой, приходил. Всегда он гостям рад. А тут не оказалось его. Он как раз к егерям на побывку отправился -- на Главный кордон к Фёдору Иватову и на Гилеву заимку к Михеичу. И не в понятии у него перед соседками отчитываться -- куда пошёл да пошто надумал. Собрался так-то, запряг Белянку, кое-какой гостинец в пошевни положил -- и дожидайтесь, коли охота.
Вот и получилось: не поглядела Агафья на Елима, своим глазком не пощупала. Решила по тихости у суседок выведать, чем Елим дышит, а потом и своё вбуравить.
Обычно сядут старушки и -- то ж да про то ж, то ж да про то ж...а тут разговор сразу интересный пошёл. И стараться мальханке не пришлось, сама Палениха на Елима разговор перевела.
-- Я давно, -- говорит, -- неладное за ним приметила. Всё-то он в суземах да суземах, и не кажную ночь ко сну является. Тожно и сейчас. Где вот он? Вторый день ни огонька в окошках, ни дыму с трубы.
-- Так, может, в город уехал к родственникам? -- недоверчиво спросила Агафья. Хитрость, конечно, свою явила, но и в характере это у неё: под всякое слово сомнение подведёт, а если что, так и на смех подымет. Хотя сама -- про то уж все в Канилицах знают -- старательница охочая с языка напраслину соскребать.
-- Как жишь, в город! Что, я дура, что ли?! -- взнялась враз Палениха. -- Ясно, зачем лешак в таку глухоту забирается. Там ему стихея, там уже без препятств с нечистью знается. Там ужо ведовство своё на полну руку ставит.
