-- Ох и пужнул ты, Елим Петрович, Борьку мово! Ох и пужнул! Втору неделю не пьёть. Тихонький, тихонький... Слова впоперёк не скажет. У меня уже синяки сходить стали. А то жисть была -- хоть в петлю лезь! Сейчас ничего -- ладно у нас. Говорит, боле ни капли... Доброго здоровьечка, Елим Петрович, доброго здоровьечка!
Потом ещё помялась да вслед покричала:
-- Ты уж, Елим Петрович, коли мой Борька сорвётся, так не оставь нас, не спокинь.
Поначалу-то Елим перечить пытался, объяснял что-то, вразумлял, а потом рукой махнул: пустое дело. Многие бывшие знакомые от него отстранились, а кто и с такой опаской привечал, что Елим сам туда дорогу забыл. С пасечником Степаном у него только дружба крепкая осталась. Сызмальства они вместе, друг дружку и в бедах и в радостях знают -- никакими худыми наговорами их не расшибёшь. Ну и характеры у них схожие, не ворчат из-за напраслины. Степан многое и рассказал, что по деревне плетут. Посмеялись, конечно, вместе, погоревали, а куда денешься, если народ такой? Оно ведь известно: молва что волна, добрая слава за печкой спит, а худая слава по свету бежит. Привык всё-таки Елим приплетушки без сердца принимать, а Палениху и сам побасёнками кормить приладился. Увидит где сдаля и уже кричит:
-- Слышь-ка, Меланья, к лешакам в гости иду... Можа, передать чего?
А то ещё:
-- Русалки-то, русалки -- девки в соку, порадовали ужо старика, порадовали... -- и про коня вспомнит, который борозды не испортит...
Сплюнет Палениха: чтоб тебя, лешак старый! Бесы в тебе, бесы! Да в избу быстрей, дверь на все крючья закрючит, засовом припрёт, и всякие ей страхи чудятся. Так, слышь-ка, распалится, что потом и сама не разбирает, где взаправду было, а что и привиделось просто.
В Канилицы Елим зарёкся ездить. Обещался ему пасечник Степан съестное из магазина привозить -- муки там, крупы разной и другого по всякой надобности. На него же Елим и бумагу отписал, чтобы тот пенсию за него получал.
Так-то разобрался... а тут к нему Мираш Малешот сам в гости пожаловал. Это как раз после ночной пурги случилось. Тогда под утро так снегу набухало, что Елим дверь отворил -- полные сенцы снега впустил. Кое-как вытолкнули они с Сердышом и Оляпкой тот снег из дому.
Покряхтел старик, покачал головой, глядя на сугробины, -- где они вполокошка, а где и на саму крышу налезают, -- да и пробираться стал соседок вызволять.
Наперво к Паленихе привернул. Она уж из кусочка окна сигналит: помоги, мол, Елимушка, окаянная стихея в доме замуровала.
Освободили дверки её дома, и Палениха вся в благодарностях рассыпалась.
-- Ох и спасибочки, Елимушка, век не забуду! -- ласково ворковала она. -- Вместях-то мы скоренько Нюру ослобоним.
Взялись они бок о бок до бабы Нюры тропку прокладывать. Ладно у них получается, о старых обидах и не поминают, по-доброму беседу ведут. Оляпка и Сердыш помогают вовсю, лапёхами снег отгребают.
Елим знай их нахваливает:
-- Вот так помощники у меня! Вот так помощники!
Тут-то Мираш с косулей и лисой появился... Просто так пришли, старушку словно и не приметили вовсе. Поздоровался Мираш, и Смола с Юлькой приветили по-человечьи: здрасти.
Елим опешил: очень уж неожиданно объявились -- из-за сумёта снежного вышли и тут прямо, на самой вспухлине, сверху вниз глядят. Мираш посерёдке так-то, с одного бока рядом с ним лиса увивается, рыжий хвост за собой волохает, а с другого -- косулька копытцами играет.
Всё же не очень-то Елим и удивился. Давно ждал.
-- Здорово... как вас там?.. -- замешкался старик. Про Палениху забыл вовсе, а она посмотрела с кем там Елим здоровается -- там и нет никого... Рот раззявила да так и осталась стоять, полоротая.
-- Узнал вот, -- вздохнул Мираш, -- о вашей беде. Дай, думаю, помогу старикам...
Не успел Елим ответить, а лопата в его руках затрепыхалась, будто живая, да и вырвалась, и от Паленихи тоже лопата выскочила. И давай они сами снег размётывать, да резво так -- толкают друг дружку, лязгают металлом.
Палениха -- в крик да вбежки.
-- Помогите! -- завопила истошно. -- Силы сатанинские одолевают!
Закрылась в доме и под кровать залезла.
-- Эхма, -- вздохнул Елим, -- ославили старика на всюю округу, обсмеяли. Чай, тайно нельзя прийти?
А Мираш сошёл важный к Елиму -- лицо загадочное, точно новостишку важную припас, -- и говорит:
-- Извините, дедушка, не утерпели. Уж больно известие радостное...
-- Что опеть? -- насторожился старик.
-- В берлоге у Насти вашей были... -- начал сдаля Мираш.
-- Напужали, небось?! -- ахнул Елим.
-- Как же мы напугаем?! -- просунулась Юля-косуля. -- Мы же скляны, невидимые...
-- А-а-а, ну да... -- и вдруг Елима осенило: -- Родила, чай?
Мираш уж скрытничать не стал, но только рот раскрыл, а Юля уже кричит:
-- Двойню! Мальчик и девочка!
Обрадовался Елим, не то слово! Дух ажно поначалу перехватило, продышался малость и замечтал:
-- Эхма! Мне бы глянуть, хоть одним глазком!
Мираш чуть не проговорился.
-- Скоро, -- говорит, -- и не то увидите...
