Митрий сам растерялся. Всё же новая машина, да и перед поездкой смотрел, всякую неполадку щупал. Под капот-то глянул, у него сердце и упало. Поломка серьёзная случилась. У двигателя алюминиевый корпус, слышь-ка, напополам раскололся... С палец толщиной трещина. Хуже и не придумаешь.
-- Ну, чего там? -- кричит Агафья из машины. -- Скоро поедим?
Митрий и сказать ничего не может. Онемел будто, даже и ругнуться не в силах.
Вдруг из леса... Елим выходит (опять, знаешь, Мираш облик старика принял), и рядом с ним Оляпка увивается... Странная она какая-то вовсе. Так-то глянешь -- Оляпка и есть, и хвост в каральку, и шубка её -- все пятнышки на месте. А в глаза посмотришь -- не то чего-то... Чудные вовсе глаза. Лисьи какие-то и заплаканные... Ажно мордаха мокрая.
Подошёл Елим к Митрию и ахнул:
-- Вот ведь беда-лебеда, марь белая! Вот беда! Горе-то! Перегрел, чай? Эхма!
-- Да какой там! -- крикнул в сердцах Митрий, и прорвало его: давай клять всё подряд, разругался на чём свет стоит!
Вылезла Агафья из машины, тоже поглядеть сунулась.
-- Что же ты меня, Агафья, не дождалась? -- с горечью в голосе спросил Елим. -- Чай, ведь до меня приезжала?..
Агафью уже и не узнать: притихнулась так-то. Сама видит: серьёзная поломка, пешком добираться придётся. Тут уж Митрий сам на неё взнялся:
-- Ну и где твои анделы? "Обереги у меня!" -- передразнил он. -- "Всякую беду напредки вижу!"
-- Ты, Митя, не шумкуй, -- успокаивал Елим. -- Придумкаем, поди, что-нибудь...
-- Да что тут придумаешь! Всё уже! Всё! Новую машину, называется, купил! И года не проездил!
-- Не шумкуй. Была у меня такая поломка. Ничё -- доехали...
-- Ты, дед, совсем дурак? Масло и тосол уже выхлестнуло, да и коленвал заклинило.
-- Можа, я и дурак, -- насмешливо отвечает Елим, -- только меня от нормального не отличишь... Нельзя, значит, ехать?.. Да-а... -- задумчиво потянул, подумал чуть, оглаживая бороду, и говорит: -- В деревню за трактером надо.
-- Сам знаю, что надо, -- устало ответил Митрий. -- Сколько мы с Агафьей идти-то будем?
-- Я не пойду! -- тут же швыркнула Агафья.-- Давай заводи, поехали!
Митрий только рукой махнул.
-- Так тожь... -- зашомкал Елим. -- Подвезти могу...
-- На чём? -- усмехнулся Митрий. -- На горбу, что ли?
-- Зачем на горбу? -- важно ответил старик. -- С Белянкой я здесь. Недалече тут она... -- поворотился к лесу да как свистнет -- у Митрия с Агафьей уши заложило.
Прибежала тотчас же Белянка, сани широконькие притащила. Сама нарядная такая: грива и хвост в дрибушки заплетены, а на шее... буски с красного жемчуга, и в этом разе не болтаются, а плотно шею охватывают. Реснишки у неё точно подкрашенные и глаза больше как будто, и словно подведены.
Словно знала, что в деревню ехать придётся... Небось, в Канилицах жеребцы уже все глаза проглядели, ждут-пождут, когда Белянка появится.
-- Ты чего это, дед, кобыле бусы нацепил? -- только и спросил ошалевший Митрий.
-- Так тожь... -- замешкался старик, -- красивши так...
-- А косички целый день заплетал?
-- Так тожь... сама заплетала...
Митрий развеселился, а Агафья в сани полезла. На самое лучшее место уселась, и никаким посулом её оттуда не выманишь.
В Канилицы скоренько доехали. По дороге Митрий всё удивлялся: уж больно резвая лошадёнка. Несёт и устали не знает. Считай, троих, да ещё в Агафье сколь веса? А Белянка -- что под горку, что в горку -- всё едино. Только белёхонькие копыта сверкают, серебром поблескивают.
После уже, когда попрощались, Елим погладил Белянку по шее и говорит:
-- Ну вот, доброе дело сделали, помогли людям...
-- Ага, -- отвечает Белянка.-- Так бы замёрзли в ночь. Машины тут не ходют... Да и вопче всякое случиться может...
Елим тяжко вздохнул и согласился:
-- Да уж, вдруг волки нападут... Или шатун...
-- Это вряд ли, -- засмеялась Белянка, -- медведи у нас все спят, а волков мы прогнали.
После этого случая про Елима и вовсе молва гривастая пошла. Каверзники на все лады напевают: чертознай-де, колдун, с нечистью знается, с ведьмами... и уже от себя плетут, вовсю стараются. Многие сомневаются, конечно: уважали всё же Елима, за доброту, за живость, да и никому он худого не сделал... но и они прислушиваться стали. Как же, Агафья сказала!
Иной раз послушаешь и дивуешься: до чего человек странный и вредотворный. Елим и сам, конечно, растерялся: такая-то слава прилипла! Очень уж несуразное плетут, чего с ним никогда не было.
В Канилицы приедет -- по гостям или до магазейна, а на него как-то уж косо поглядывают, не здороваются совсем и всё сторонкой оббежать норовят, словно Елим прокажённый какой. В магазин зайдёт -- если селян много, так все враз умолкают, а то шушукают промеж собой, уши друг дружку подставляют. О Елиме, видно, чего-то плетут.
Однако и благодарные есть...
Кинулась, помнится, к старику Варвара Кашинкова и чуть ли не руки целовать...
