Пол был неровный, ослепшие глаза могли обмануть, но капельки тёплой, тёмной, обречённой крови так завораживающие стекали по шляпке гвоздя, что не хотелось отводить глаз. Но и это не в моей власти. Они всегда мешают, не дают насладится страданьем. Сильные руки оторвали от пола и понесли прочь. Кажется, не только руки были сильными… голос, да, он доносился, был слышим, но не услышен. Он говорил правильно и красиво, даже приторно. Как будто кто-то заменил твой горький шоколад на сладкий и заставляет есть круглые сутки. Но ты ведь не хочешь сладкий шоколад. Тогда почему заставляют?
Знакомый скрип, отворил до боли знакомую дверь, но её было мало. Боли было мало. Знакомого было мало.
Честные законы гравитации опустили наземь и заставили шагать. Я видел белый флаг победы у ставших родными ножек кровати и решился дойти. Нет, не затем, чтобы прилечь и отдохнуть. Я хотел прилечь и не вставать, заснуть и не проснуться, будучи погребённым в сознании грузом ошибок и слепоты. Может, поэтому всё качалось в тумане запотевшего стекла, а не отражалось в кристалле натёртого до блеска зеркала? Может, от того всё теряло краски, что я не желал их видеть или от того, что видеть их не дозволено?
В темнице вселенной жили не только сильные руки. Им на смену всегда приходили нежные и аккуратные. Если первые удавалось терпеть от их природной грубости, то вторые были противны донельзя в своей доброте, и потому любимы.
— Не морщись, Кей. Скоро всё пройдёт, да и ты скоро поправишься, правда, я слышала…
Я слышал, как дождь с новой силой принялся отбивать забытый человеком ритм. Окно давно усеяли бегущие на перегонки солдатики водной стихии. Я никогда не мог понять: нравится дождь или нет. Дождь не добр, не учтив, не думал быть кому-то угодным, он прост. Но вместе с тем сложен, ведь не помыслял о зле, не вышел из-под неба с целью пролиться на чужие раны. Он был. И в этом суть дождя.
«Я есть. И в этом суть моя. Только я. Ни пламени душевного огонь, ни сложных мыслей череда, не нить тупая в просветленье, ни дыханье смерти, окончанья бытия, не в силах заглушить мне гром дождя» — начерчено поломанным грифелем обгрызенного карандаша на дне подушки или, если философам угодно, на боку.
То пламя, вроде бы синее… Оно последние, что было, и в каждом сне являлось. Напоминало, измывалось, сражало воспоминаньями потерь. Всё с первых дней истории пошло неверно, я стал кусочком твари, тех омальзатов, что сам же убивал. Эмоции… дыра негатива безвозмездно кормила силой и не желала умирать. Я думал, что нашёл… нет, хотя бы путь к искомому ответу, я было вдруг решил, что отыскал. Победа, творчество, прозренье, но они мелькнули милою иллюзией и потерялись. Навсегда, оставив боль. И чёрт бы с ней! Но глупых ошибок, неверных суждений последствия изменить не дано, невозможно.
Вот она — цена мимолётных мгновений вдохновения, толкающих на решительность стремленья:
— Поражение.
Финал повторился, мечник вновь стоит у пепла, и снова опоздал. Может, я ошибся? Суть не во мне, а повторенье? Лучше не искать, я больше с этим не в ладах…
Врачи говорят, что произошло какое-то резкое хроническое обострение. Я провалялся почти неделю не в состоянии даже есть самостоятельно, а Кая… Она так и не проснулась, официально находится в коме, и не знаю я таких заболеваний. Только чудом её духовное тело выживает, но как долго? Месяц? Полтора? Врачи не дают прогнозов, лишь констатируют ухудшения. Теперь целыми днями сижу один в палате. Мохнатик… он тоже погиб из-за меня.
Я не имел права ставить под угрозу чужие жизни…
Нерсиаль не хотел слышать отговорок и доводов, что разума, что эмоций, он снова лёг в ладонь и… упал, отзвенев в траурной тишине.
Я бы обрадовался мерзкому говору металла, сошёл бы с ума… но разум устоял. Пережил испытание на прочность. Тем не менее, больше никогда не возьму клинка в руки, больше никогда не повторю ошибок, больше у пламени не было власти. Тело безвольно обмякло, мягко упав на подушку. Теперь ничто не имеет смысла, всё кончено, остаётся ждать конца.
Конца всего сущего…
С выпиской не стали долго затягивать, и уже спустя три дня я снова начал ходить в школу, так как каникулы не бесконечные. Обычные события, одинаковые люди, ничем непримечательные деньки тянулись не хуже очередной жвачной резинки под партой. Мир утопился в сером, он словно потерял краски, потерял остроту, насыщенность. Ты выходишь в него и не понимаешь, что делать. А раз не знаешь, то приходиться грести со всеми по полноводной спокойной реке жизни.
Я не исчез из духовного мира, но он перестал хоть как-то заботить, он пропал из меня.
Люди… нет! Настоящие зомби. Они были везде, носились по проезжей части на высоких скоростях, спешили куда-то по тротуарам, выглядывали из окон, выходили из зданий. Десятки, сотни обглоданных до кости голых тел. Они тащили свою черноту повсюду, плевались ей во все стороны, от них отпадали кусочки мяса, органы питались не кровью, а черной жижей, циркулирующей везде и повсюду, внутри и снаружи, тьма…
