Вернувшись к дочери, она дала ей чай. Наталия со сморщившимся от рева щеками и растерянным взглядом принялась остервенело сосать бутылочку. В какой-то момент в углу комнаты Анна заметила куклу и пошла за ней, а дочь провожала ее взглядом. Улыбнувшись, она положила куклу в кроватку и выскользнула в коридор. На подходе к кабинету послышался взбешенный, на повышенных тонах голос Гвидо. Мария Соле раздраженно отвечала. Слов было не разобрать, лишь в конце Анна ясно услышала, как Гвидо крикнул: «Я не могу»! Она замерла на месте, но, услышав шаги, попятилась, вернулась в кухню, прошла к раковине, открыла кран. Подождала, пока нагреется вода. Вот вроде бы послышались приближающиеся шаги – но она не могла сказать точно. Закончив с посудой, она выключила воду, вытерла руки. Тишина – какая-то подозрительная, тревожная, гнетущая. Анна осторожно заскользила по полу и тихонько выглянула из кухни в гостиную. Гвидо стоял у входной двери, Мария Соле – ближе к кухне.
– Одну минутку! – Анна, подхватив папку, направилась к ним. И протянула папку Марии Соле.
– О, спасибо, – ответила та. Голос низкий, охрипший. Оглядев Анну, прибавила: – Прекрасная рубашка, поздравляю! – Потом она бросила взгляд на Гвидо, провела руками по карманам: – Извините, я забыла телефон.
– На кухне? – предположила Анна.
– Нет, в кабинете. – Гостья быстро пошла по коридору. Анна глядела, как она удаляется той же решительной походкой, что и перед этим. Стук каблуков затих в глубине коридора.
– Господи Иисусе! – прошипел Гвидо.
– Что происходит?
– Ни минуты покоя, – проворчал он.
– Проблемы?
– Ничего особо важного.
– Хочешь это обсудить?
– Я хочу только выпить аспирин и пойти лечь, – вяло отозвался Гвидо.
Шпильки снова зацокали. Секунду они втроем стояли, образуя некую композицию, как фигурки в рождественском вертепе, – Анна даже улыбнулась. Мария Соле продемонстрировала телефон. Гвидо, не дожидаясь, пока она подойдет, открыл дверь. Гостья быстро набросила накидку, и пока та была у нее над головой, Гвидо возвел очи к небу.
– До свидания, – сказала Мария Соле, ни к кому конкретно не обращаясь, и переступила порог с таким видом, словно вышла из магазина.
Гвидо, прислонившись спиной к двери, вздохнул и как-то обмяк. Сдулся, точно гелиевый шар.
– Зачем она сюда приходила? – спросила Анна.
– Она боится, – ответил он, щуря глаза. – Это расследование ее пугает. Она думает, что может всплыть ее имя. Замучила меня уже. – Гвидо пошатывался, словно потерял центр тяжести, казалось, он вот-вот упадет в обморок.
– Гвидо, все хорошо? – Анна подошла к нему.
Он прижал ее к себе – но как-то отстраненно, с легким дружеским оттенком:
– Мне одиноко.
Вдруг, точно за окном запустили петарды, Наталия разразилась плачем. Анна, высвободившись из рук мужа, ринулась в детскую, и длинный узкий коридор в первый момент показался в два раза длиннее. Наталия плакала не как обычно: сейчас это были какие-то резкие вопли, перемежавшиеся задержкой дыхания. Кора тоже заметила разницу. Девочка стояла в кроватке, схватившись за перила, страдальчески искривив рот. Анна подняла ее, держа на вытянутых руках, точно щенка, и пыталась понять, не поранилась ли она. Наталия рыдала, глядя ей прямо в глаза. Анна понесла ее на пеленальный столик, ощупала ручки, ножки, шею, даже сунула палец в рот, но этим лишь усилила бурю – девочка заорала с нечеловеческой силой. Тогда она прижала малышку к груди и стала ходить по комнате, покачивая ее, как новорожденного младенца. Шла быстро, чуть не бегом, нарезая эллиптические орбиты, такие маленькие, что казалось, будто она плутает в лабиринте. Поначалу все это больше походило на зарядку, и все же такая ходьба – далекая от мягкости, плавности – как-то успокоила крики. Анна тоже успокоилась, и их перегревшиеся сердца стали вместе замедлять пульсацию.
– Шшш, шшш, – шептала она, поддерживая головку дочери. – Шшш.
