Наталия постепенно затихла. На последних всхлипах Анна уже обессилено стояла у кроватки, просто переступая с ноги на ногу. Правая, левая. Очень аккуратно и медленно, чтобы все выглядело как можно естественней, она опустилась на пол: словно башня вертикально осела на землю. Наталия приникла к ее груди, и Анна ослабила хватку. В полумраке комнаты она, не шевелясь, дышала вместе с дочерью. И вдруг поняла, что впервые за долгое время ни о чем не думала. Отвлеклась от своей внутренней боли и занималась лишь тушением пожара. Руки ныли – молочная кислота тут же выставила счет. Анна чуть подалась вперед корпусом, и маленькая головка качнулась. Они обе вспотели. Глаза Наталии уже закрывались под натиском сна. Это и вправду сон? – спросила себя Анна, укладывая девочку на ковер. Маленькое тельце раскинулось на полу, ротик приоткрылся, веки отяжелели. Анна, приласкав ее, все искала какое-то объяснение. Потом просунула руки сквозь решетку кроватки, чтобы взять соску, но не достала. Тогда она наклонилась над кроваткой – и увидела любимую игрушку Люсиль без глаз. Медвежонок со свалявшейся шубкой, с ободранными ушами, сплющенный от веса постоянно спавшей на нем детской головки, казался теперь просто бесформенным куском пластилина. Вот что это был за плач. Не от физической боли. Анна обернулась сказать, что все в порядке, что она пришьет новые глаза, все исправит, оживит, но Наталия уже заснула. Лежа в точности как на той фотографии в сообщении от Гвидо, с широко раскинутыми на полу руками и ногами. Словно морская звезда.
Анна отправила Кору забрать Габриеле. Гвидо заснул. Она пришила медвежонку глаза и ожидала, когда дочь проснется. Такого раньше не бывало – она любила, когда дети спали, особенно днем. Теперь же ждала с нетерпением и, когда Наталия пошевелилась раз, два, погладила ее по лбу и поднесла медвежонка к лицу:
– Смотри, солнышко!
Девочка протерла глазки и улыбнулась. Анна понесла ее на кухню, усадила на мраморный стол и объявила, что они будут готовить пирог. Высыпала муку горкой, разбила яйца в центре. Наталия запустила пальчики в мучной сугроб и принялась месить. Анна, пребывая в каком-то странном состоянии, в трансе, добавляла по очереди сахар, дрожжи, лимонную цедру, масло.
Она вспомнила Хавьера с Майей, как они шли спиной к ней по коридору. Потом прозрачного червячка в ухе у Гали – ее слуховой аппарат. Даже слепила такого же из теста и положила на угол стола. Дочь облизывала пальцы и восторженно хлопала в ладошки: мама проводила с ней время.
Габриеле, вернувшись домой, первым делом спросил, где папа.
– Спит, – ответила Анна. – У него температура.
Сын, развернувшись, прошагал к спальне и распахнул дверь. Анна побежала за ним – проследить, чтобы не очень шумел, и увидела его неподвижную фигурку на фоне контуров спящего Гвидо. Габриеле улыбнулся. Потом, вернувшись на кухню, вдохнул аромат пекущегося кекса и улыбнулся еще раз при виде обсыпанной мукой сестренки, которая сидела на полу и набрасывала деревянные кольца на палочку. Дети почти игнорировали друг друга, однако всегда чувствовали, где кто находится. Как дикие зверьки.
– Какой запах! Это чамбеллоне? – спросил Гвидо. Все-таки проснулся. Габриеле прильнул к отцовской ноге.
– Ага, – кивнула Анна. – Как себя чувствуешь?
– Да просто заново родился. – Он взял Наталию на руки. – У меня есть два шикарных предложения. Готовы?
Габриеле вытянулся в ожидании. Анна прищурилась:
– Слушаем.
– Первое. Едем завтра кататься на лыжах?
– Да-да-да-да-да!
– В Скояттоло?
– Да-да-да-да-да!
– Анна?
