И тут Антон Сергеевич вспомнил. Он вспомнил, что однажды вечером он прогуливался по городскому скверу, вдоль занятых скамеек. И вдруг какой-то парень, сидевший рядом с девушкой и аппетитно поедавший эскимо, неожиданно поднялся и добродушно сказал:
— Садитесь, папаша!
И тут снова проявился характер Антона Сергеевича.
— Я вам не папаша, молодой человек, — раздраженно сказал он, — мне такие дети, извиняюсь, ни к чему! И если вы не смогли выбрать другого эпитета, то я отказываюсь занять предложенное вами место. Я лучше буду ходить на своих усталых ногах, а вы — молодой и здоровый — сидите и набирайтесь сил!..
Парень смутился, а Антон Сергеевич, гордо подняв щетинистый подбородок, проследовал дальше.
«По-моему, это он, — думал Антон Сергеевич, — а может, не он? Может, только похож?»
И тут Антон Сергеевич увидел подпись под портретами:
«Андриян Николаев и Павел Попович радируют из космоса: все в порядке, самочувствие отличное».
— Космонавт! — прошептал Антон Сергеевич и почувствовал, как кровь прилила к его щекам. — Неужто именно его я тогда отбрил? А может, просто сходство?
Домой Антон Сергеевич шел совсем хмурый.
«Это что же делается? — размышлял он. — Космонавты прямо по улицам ходят. И, может, теперь он летает, смотрит на землю и думает о злом старикашке, который его обидел из-за своего плохого характера».
Какой-то юноша, ведя под руку девушку, случайно задел Антона Сергеевича плечом.
— Ну, знаете ли, молодой человек! — привычно заскрипел Антон Сергеевич.
Парень обернулся. У него было открытое, мужественное лицо и добрые серые глаза.
— Извините, пожалуйста, — сказал он, — я случайно…
«Притворяется! — подумал Антон Сергеевич. — Притворяется простым парнем, а на самом деле тоже космонавт. По глазам видно. Вот сейчас я его обругаю, а потом он меня сверху недобрым словом поминать будет…»
— Есть о чем говорить, — неожиданно для себя сказал Антон Сергеевич, — если уж кто из нас виноват, так это я: иду, смотрю по сторонам.
Парень кивнул головой.
Говорят, что с тех пор Антон Сергеевич стал неузнаваем. Он очень вежлив и предупредителен. Да это и понятно.
Разве можно вести себя иначе там, где космонавты запросто ходят по улицам, сидят в скверах с девушками и с аппетитом едят обыкновенное земное эскимо?
День, уходя, говорил Вечеру:
— Ты плетешься за мной!
— Нет, — отвечал Вечер, — я иду впереди Завтрашнего дня.
Кто работает на совесть, а кто и на других заказчиков.
Он не мог расстаться с ней в дни ссор: зуб не рвут тогда, когда он болит. А когда наступало примирение, расставаться уже не хотелось: нет смысла рвать зуб, когда он перестал болеть.
Ледниковый период прошел. Наступил период холодильниковый.
Нарушение моды королями становится модой для их подданных.
Притихшая, с обручальным кольцом на пальце, она походила на окольцованную птицу.
Гости сидели до тех пор, пока не вышли на пенсию.
Правая рука его не знала, что делает левая. А левая брала взятки.
Покойник не отвечает за то, что делается у него на похоронах.
Пишет про закаты, рябину, пташек. А сквозь строчки видно: подлец!
В комнате стояла такая тишина, что было слышно, как уходит жизнь.
Он давно уже считался известным писателем, но никто об этом не знал.
Неудержимое желание писать. Упорнография.
Разношенные, как домашние туфли, удобные, небеспокоящие мысли.
От волос у него осталась только расческа.
Он не был ей спутником на дальние расстояния. Довел до греха — и бросил.
Исписанная бумага либо дешевле, либо дороже чистой. Смотря по тому, кто ее исписал.
Жили безалаберно, но весело. Всегда к обеду были гости, и всегда не хватало денег на сметану к борщу.
В глупости человек сохраняется, как шуба в нафталине.
Брак — это мирное сосуществование двух нервных систем.
Не кичись тем, что стихи твои на устах у девушек. Губная помада тоже не сходит с их уст.
Мемуарист помнил все, до последних мелочей. Он не помнил только, где потерял рукопись своих мемуаров.
У Пушкина была няня. Это хорошо. Плохо, когда у писателя семь нянек.
Она привыкла к готовым мнениям, как к кулинарным полуфабрикатам: они облегчали ей приготовление духовной пищи.
У него была хорошая память на плохое и плохая — на хорошее.
Ссорясь, они швыряли друг в друга стульями, но ни семейной жизни, ни мебели это не вредило. Семья была крепкая, мебель — тоже.
Гейне говорил, что мир раскололся и трещина проходит через сердце поэта. Теперь это называют инфарктом.
В своей шубке мехом наружу она походила на того хищника, с которого был снят этот мех.
Никодим Иванович Губов возвращался домой из областного центра. Жара стояла невероятная. В раскаленной «Победе» Губов чувствовал себя, как сом, вытащенный на берег. Откинувшись на спинку сиденья, он молча страдал от жажды.