Закончил дистанцию я вполне благополучно: при помощи двух добрых старичков, которые поддерживали меня под руки и читали мораль о вреде пьянства.
На весы для повторного взвешивания мне удалось забраться только с третьей попытки. И я до сих пор считаю это своим высшим спортивным достижением. Вес оказался в норме.
Сил тоже вполне хватило, чтобы дотащиться до раздевалки и плюхнуться на скамейку.
— Полежи спокойно минут двадцать и почувствуешь себя Геркулесом, — авторитетно посоветовал Серега.
К сожалению, в справедливости его слов мне убедиться не пришлось.
Именно в эту минуту я был вызван на ринг для ведения боя.
Теперь представьте себе зал, до отказа набитый студентами. Публика эта всегда славилась своим темпераментом. В центре зала залитый ярким светом ринг. В одном из углов, держась за канаты и боясь свалиться от дуновения ветерка, стою я. В противоположном углу, подпрыгивая и приседая, разминается мой противник — невысокий, коренастый и наверняка очень сильный парень. Судья представляет его публике: называет фамилию, Бауманское училище и третий разряд.
Гремят аплодисменты. Раздаются подбадривающие выкрики. Конечно, это бауманцы. Парень весело улыбается, охотно раскланивается и бросает задорные взгляды в мою сторону. Наступает мой черед. Судья называет мою фамилию и по бумажке зачитывает сложное название: «Государственный институт театрального искусства!»
Это вызвало такой дружный хохот всего зала, что, казалось, даже стены насмехаются надо мной. Среди хохота раздавались возгласы: «артиста, «пижон», «гастролер» и всякое такое…
Правда, вид у меня был действительно щеголеватый: белая шелковая майка, белые трусы и белые боксерки, но подобной реакции я не ждал.
Когда хохот и крики несколько затихли, судья громким голосом закончил:
— Первый всесоюзный разряд!
Вдруг наступила полная тишина, а затем взорвался шквал аплодисментов, какой не всегда доставался знаменитому тенору за исполнение романса «Снился мне сад в подвенечном уборе».
Я взглянул на противника и сообразил, что если не упаду сам, то имею вполне реальные шансы покинуть ринг без помощи носилок.
Куда только делся бравый вид этого парня! Он сник, стал бледен как полотно и глядел на меня глазами кролика перед удавом.
Гонг.
Нетвердыми шагами я вышел на центр ринга и остановился.
Противник мой, прижав обе перчатки к лицу и согнувшись в три погибели, быстро передвигался по рингу, петляя, как заяц, на почтительном расстоянии от меня. Я с трудом держался на ногах, достаточно было легкого толчка, чтобы мне пришел конец, а он бегал в своем углу и дрожал мелкой дрожью.
Так прошел весь первый раунд. Во втором раунде повторилась почти та же картина с той лишь разницей, что противник начал описывать вокруг меня круги по часовой стрелке. Мне пришлось все время поворачиваться к нему лицом и таким образом медленно вертеться в одну сторону. Поэтому к середине раунда я ощутил сильное головокружение. К счастью, противник неожиданно сменил направление и пошел против часовой стрелки. Видимо, и у него голова закружилась от этой карусели.
Все происходящее на ринге вызывало громкий смех зала. К моему бездействию публика относилась как к явному чудачеству сильнейшего. Под смех зрителей я тянул время, которое явно играло на меня. Кое-какие силы во мне заметно прибавились, и я не только не боялся хлопнуться на пол, но даже способен был из последних сил нанести несколько легких ударов. И я их нанес. В конце последнего, третьего раунда за несколько секунд до окончания я неожиданно двинулся на противника и под овацию зала провел серию быстрых и легких ударов, которые напугали его почти до обморочного состояния. Правда, и у меня они отняли все наличные силы, пришлось ухватиться за канат…
В этот момент со спасительным гонгом пришла победа, о которой я до сих пор вспоминаю с чувством содрогания и стыда.
Сейчас авторитет боксера совсем не тот. Он то и дело подвергается действительно сильнейшим испытаниям. Но когда будете смотреть соревнования, верьте в успех боксера с высокими званиями.
Он должен победить! Разумеется, если этот авторитет достаточно прочно держится на ногах!
Это произошло в Ленинграде в первую, самую страшную блокадную зиму.
Из блокированного города все время вывозили людей — «дорогой жизни», через Ладогу, и самолетами. Моему знакомому ленинградцу Борису Давидовичу достался путь воздушный. А он предпочитал уехать на грузовике. Причина в том, что для улетавших вес багажа строго ограничивался — десять килограммов на человека и ни грамма больше.
У Бориса Давыдовича весь багаж составляли книги. Он был по основной специальности химик, а по страсти — библиофил. И, как сам говорил мне, даже не женился, потому что боялся, как бы жена не наложила запрета на его книжные траты.