Встретились. Обнялись. Всплакнули о тех, кто не вернулся. Я и спросил у Агафона, не ходил ли он еще в правление насчет работы.
«Нет, не ходил, — отвечает Агафон и виновато прячет от меня глаза. — Расходятся, Ваня, наши дорожки. Я в колхозе работать не буду».
«Ага! В город надумал, промышленность поднимать?»
«И не в город. Я богу хочу послужить, душу спасти. Зарок нерушимый дал в минуту лютой опасности: останусь жив — конец дней своих проведу в посте и молитвах».
Я так и ахнул. Стою обалдевши, выпучив на Агафона глаза, и не знаю, что делать: плакать или смеяться?
«Так ты же всю войну на складе в наших краях прослужил! Боев здесь не было. Откуда же взялась лютая опасность?»
«Бомбили наш артиллерийский склад однажды, — ответил он, — подобно коршуну, смерть надо мной кружилась, я в ту минуту и прозрел».
Одним словом, приспичило парню душу спасать, да и все тут! Всем колхозом уговаривали мы его оставить эту затею. Не помогло!
Распрощался он с нами и подался на север, в самую чащобу. Вырыл себе землянку, отгородился от хищного зверя и стал жить-поживать, духовного добра наживать. Спрашиваете, чем питался? А чем бог послал. Кое-что с собой прихватил, грибы да ягоды собирал, опять же орехи.
Но недолго прожил Агафон в одиночестве. Однажды ввалилась в его землянку белокурая девица с рюкзаком за плечами и попросила угостить ее чаем. Наш пустынник поначалу подумал: искушает его бес, ибо девица оказалась румяная да смешливая. Но за ней двое мужчин пожаловали, испачканные в глине до невозможности. И были это геологи, искавшие нефть. Богатеющий был край, где Агафон от мира прятался. Я слыхал, что по нефтедобыче он сейчас не то третьим, не то четвертым Баку числится.
И Агафон сильно расстроился. Ему для спасения души мертвая тишина требуется, а где ее возьмешь, когда тысячи людей да разные механизмы в округе появятся! Он спросил у геологов, как же ему быть. Смеются. А в заключение посоветовали к ним в экспедицию на работу поступить, поскольку у них рабочих не хватало.
Но пустынник не желал сдаваться. Рано утром забрал из землянки убогие свои пожитки да и махнул еще дальше на север, пробираясь в самые дремучие места, подальше от нефтяных вышек. Месяц он путешествовал, пока не встретилось ему подходящее место. Вырыл он близ опушки леса новую землянку, залез в нее и давай снова перед образом матушки-троеручницы поклоны отбивать.
А месяцы шли. И уж совсем наш Агафон стал от мира отрешаться, да случилось тут одно происшествие: проснулся он однажды на заре и вдруг слышит: самолет гудит.
«Воздух!» — не своим голосом завопил он, вспомнив про свой артиллерийский склад, выбежал из землянки и видит: висит над полянкой чудная такая машина — вроде стрекозы, а из ее брюха веревочная лестница свешена, люди по ней спускаются.
Бросился пустынник в землянку обратно и с удвоенной энергией принялся за поклоны, чтобы поскорее сгинуло железное видение. Да где уж! Поисковая партия мигом разыскала его убежище. И тут же предложили Агафону с ними вместе какие-то редкие элементы искать. Пришлось бедняге и отсюда ночью удирать. Даже чайник, лучшее сокровище свое, на очаге забыл!
Долго ли, коротко ли, но добрался он до горы, густо поросшей сосняком. Облюбовал Агафон себе местечко возле ручья, взялся за лопату, поплевал на руки и…
…тут же выронил ее из рук: прямо над его головой проплыли две большие железные стрекозы, таща на канатах что-то огромное и тоже железное. И понял Агафон: не видать ему благословенной тишины и в этих местах.
Иван Никитич замолчал и стал наливать себе в кружку ароматного чая.
— Ну и как же Агафон ваш вышел из положения на этот раз? — полюбопытствовали мы.
— Об этом он пусть сам вам расскажет, — отозвался лесник и, распахнув окошко, крикнул: — Эй, сосед, зайди сюда, товарищи корреспонденты хотят о чем-то спросить тебя!
Из соседней избы вышел не старый еще мужчина в красной шелковой тенниске. Поздоровавшись с нами и узнав, о чем идет речь, он смущенно махнул рукой.
— Было такое дело по молодости моих лет.
— Где же вы сейчас «спасаетесь»? — засмеялись мы.
— В колхозной мастерской, — кротко ответил он. — Да еще на заочных курсах механизаторов. Надо же наверстывать упущенное!
Вот, говорят, фельетонист, фельетонист… Дескать, хлебом его не корми, только дай сочинить что-нибудь отрицательное про своих ближних.
Отчасти, может, это и верно. Но только ведь фельетонисты — тоже люди. И порой ужасно надоедает изображать негативные стороны жизни. Хочется хоть раз написать о чем-нибудь хорошем, о том, скажем, как растет наше благосостояние. Поскольку это всегда злободневная тема.
Нынче с утра у меня как раз было такое настроение.
А тут, на счастье, приносят в редакцию письмо.
Вообще-то писем нам приносят горы. И все негодующего плана. Там, глядишь, света нет, там воды нет, там крыша прохудилась.
И это письмо такого же плана. Но с рациональным зерном. И как прочитал его, даже разволновался.