И он уходит. (Он твердо знает, что никакого эскимо он не купит, а пойдет в кино смотреть фильм, на который детям до 16 лет вход воспрещен. Но он играет отличного, послушного мальчика.)
— Мне надоело терзаться и мучиться! — кричит жена. (Она кричит нарочито громко, чтобы услышала ее мать, находящаяся в соседней комнате.)
Входит мать.
— Опять бранитесь? — спрашивает она. (Она знает, что мы бранимся, но она спрашивает; такой у нее текст.)
— Милые бранятся, только тешатся, — говорит она. (Она же комическая старуха.)
— Он меня совершенно не любит! — всхлипывает жена. (Она научилась вызывать слезы по желанию.)
Тут матери нужно сказать что-нибудь смешное, и она говорит:
— А кого же он тогда любит? Меня, что ли?
Смех. Это смеюсь я. Мне ничуть не смешно, мне это все осточертело, но я смеюсь (ведь я же актер), и теща довольна.
И тут я вспоминаю, что я герой-любовник. Я подхожу к окну и долго смотрю в него. (Пауза.)
— Какой закат! — говорю я. — Он напоминает зарево. (Он мне ничего не напоминает, но я же должен внести элемент поэзии.)
— Таня, ты слышишь, как бьется мое сердце?.. (Это стенокардия, и радоваться тут нечему, но я же артист, черт возьми!)
— Если б я это когда-нибудь услышала! — вздыхает жена. (Ей плевать на мое здоровье).
Стук в дверь. Входит мой друг Никита.
— Ну, что нового? — спрашивает он. (Он абсолютно точно знает, что ничего нового нет и быть не может, но он задает этот вопрос. Он нужен для следующей реплики моей жены.)
— Видимо, нам придется расстаться с Андреем, — произносит она.
Никита отлично понимает, что это чушь, но текст есть текст, и он всплескивает руками и говорит:
— Вы с ума сошли! (Он, конечно, отлично знает, что сходить не с чего.)
— Это она сходит с ума, — говорю я. И тут же: — Что делать, Никита, что делать? (Я-то знаю, что делать, но для приличия спрашиваю.)
— Или нужно наладить отношения, или, если это действительно невозможно, надо их прекращать, — говорит Никита. (Он простак.)
И тут входит мой отец Семен Гаврилович.
— Друзья мои! — говорит он. — Вы уже восемнадцать лет вместе. Пора бы вам перестать ссориться по пустякам. Уж я-то знаю, как вы любите друг друга! (Он знает? Ничего он не знает. Но он положительный резонер.)
— Поцелуйтесь, и пора ужинать, — добавляет он. Мы целуемся. (Господи! В который раз!)
ЗАНАВЕС. КОНЕЦ СПЕКТАКЛЯ.
ЗАВТРА МЫ БУДЕМ ИГРАТЬ СНОВА.
В санаторий «Борзан» я попал не в качестве отдыхающего. Я приехал в командировку от журнала.
Редактор сказал:
— Тебе, наверное, известно, что на пороге лето. Встает тема отпусков. Поезжай в санаторий и напиши критическую корреспонденцию.
— О чем? — спросил я.
— Как о чем? О недостатках. Как лечатся, отдыхают.
— Есть конкретный адрес?
— Нет. Возьми любой по справочнику…
Санаториев на «а» в справочнике мне не попалось. Взял первый же на «б» — «Борзан». Естественно, никакого представления о нем я не имел. Тем удивительнее была моя с ним встреча.
…Прежде чем войти в ворота, я долго шел вдоль аккуратного, красивого забора. Дырок в нем и оторванных досок я не обнаружил, что меня немало озадачило. Как же возвращаются больные на заповедную территорию из ночных походов? Ведь ворота после отбоя положено запирать.
От старичка привратника, который сидел в шезлонге и читал книгу Чуковского «От двух до пяти», я узнал, что ворота не затворяются никогда. В этом нет надобности: больные по ночам в соседний поселок не ходят.
— А зачем же тогда вы тут сидите?
— Я, милок, встречаю отдыхающих. Которые приезжают. И чужих не пускаю. Чтобы наших не развращали.
Я достал сигареты и предложил собеседнику: