Доктор попросил боцмана немного посидеть с больным, боцман обрадовался: ему не хотелось уходить. Он просидел весь вечер, развеселился и развеселил все немногочисленное население больницы. В этот вечер он рассказывал о механическом человеке.
— Был у нас, на «Громобое», механический человек, братцы, — повествовал он, подмигивая. — Свинчивался утром, на ночь развинчивался. Между прочим, мой земляк, калуцкий, и из одного уезда, из Массальского. Его, значит, били в жизни много: и урядник бил, и мастер учил, и боцман прикладывался, и старпом нет-нет да ручкой и охорошит, а ручка офицерская, тяжелая — совсем изломали парня. Ни ребер, ни рук, ни ног. А был у него дружок — тульский слесарь. И говорит туляк: «При такой твоей битой жизни, бедняга, тебе надо кости иметь не человечьи, а железные. Дай-ка я тебе изладю». И изладил ему туляк механические руки, ноги, ребра — все на винтах да на шурупах. Переломает ему, к примеру, старпом ребра, а он и глазом не моргнет, мигом в кузницу, сварят, склепают — и снова гож под линек. Так-то, Андреич! Вот попроси доктора, нехай тебе механические ребра выхлопочет.
Короче говоря, боцман скоро освоился с больницей, словно то и не больница вовсе, а знакомый, теплый, пропитанный тютюном и потом кубрик. Никогда еще не было у боцмана таких благодарных слушателей, как эти больные. Он почувтвовал, что нужен им, может быть, даже не меньше, чем доктор. И даже возгордился немного.
— Ну-с, болящие, — спрашивал он утром, входя в палату, — как вы тут без меня? Температурку мерили?
Незаметно для себя боцман так и остался в больнице. Тарас Андреич выписался, зато другие больные появились: на кого же их покинешь? Он ходил за ними, как за малыми ребятами, помогал доктору при перевязках и операциях, был даже один раз «ассистентом при родах» (как важно хвастался он на кухне) — словом, стал незаменимым человеком в больнице. Кончилось тем, что доктор оформил переход боцмана на время в больницу, и боцман стал «медсестрой».
У него был уже свой халат (он называл его «медицинской робой»), он завел себе очки, как и доктор, но для смеха выбрал очки дымчатые (их носят полярники в белые, солнечные дни). Когда приходили больные, он надевал очки на самый кончик своего синеватого крупного носа и строго спрашивал:
— Вы к доктору или ко мне?
— К тебе, боцман, к тебе, — охотно подхватывали шутку больные. — Подсоби, сделай милость. Неможется.
— Ага! Ну расскажи, что ж у тебя болит? В области живота или в области кишок? А ну, покажь язык, — требовал боцман, — дрянной язык, болтаешь много. Ну это мы с доктором тебе все исправим. Подвинтим, смажем, просмолим, законопатим.
Он вводил больного к доктору, сохраняя при этом все тот же невозмутимый, «научный» (как выражался он) вид, только глаза его блестели насмешливо, как у факира-любителя, показывающего смешной фокус.
— Вот этот гражданин — больной, доктор, — представлял больного боцман. — Я уж его немножко освидетельствовал, между прочим. Но нужен консилиум. Вы как думаете: аппендикцит?
— А вы как полагаете, коллега? — не улыбаясь, отвечал доктор.
— Я полагаю, надо операцию исделать, доктор.
— Я с вами вполне согласен, уважаемый коллега. Только не операцию, а касторку.
— Вот и я это самое думал. Олеум рецини — сила медицины. Сколько ему касторки вкатать?
Ну что ж, если хотите, он и здесь корчил из себя шута, клоуна в медицинской робе. И сам лучше всех знал, что это — шутовство. Но, знаете, невеселая это вещь — болеть, тем более болеть на зимовке. И больные были несказанно благодарны веселому боцману за его лекарство, лучшее в мире, — за смех. Смех лечит. Доктор всерьез «прописывал боцмана» больным.
Странно, что, постоянно находясь в больнице, среди разговоров о болях и смерти, боцман сам оставался чужд стариковскому страху смерти. Считал ли он себя бессмертным? Ему было уже добрых шестьдесят. Он прожил жизнь долгую и трудную. Пора бы и на покой, дозимовывать жизнь на Васильевском острове, в Ленинграде. Но ему все было недосуг подумать о смерти и покое. Он доживал свои дни так же беззаботно, как жил, со смехом и свистом.
Иногда он, впрочем, говорил:
— Когда почую я, братцы, что смерть от меня не дальше двух кабельтовых, отправлюсь снова в море, в последнее плавание.
И тут же начинал развивать фантастический план, чертил длинным пальцем в воздухе маршрут плавания, обстоятельно объяснял, в какие гавани будет входить и что делать на берегу («Всю жизнь мечтал живого попугая добыть. Вот тогда и добуду!»). Слушатели поддакивали ему, но знали, что уж не плавать старому боцману по семи морям и четырем океанам. Да и сам он знал: не плавать. С морем кончено. Это он лучше всех знал. И это было его тайной печалью.