Но секретарша на этот раз проявила такую настойчивость, что он вынужден был уступить. Кряхтя и поминая недобрым словом каких-то дармоедов, Филькин подмахнул ведомость.
Это было единственное дело, которое ему удалось совершить за весь день.
…Чуть-чуть серел рассвет очередного воскресного дня. Город безмятежно спал. Филипп Николаевич со своим другом ехали по пустынным улицам, и удочки, словно корабельные снасти, топорщились над парусиновой крышей старенького «Москвича».
— Мы, наверное, сегодня раньше всех встали, — с удовольствием отметил председатель горсовета и вдруг осекся.
Прямо на них надвигалось знакомое здание с темными окнами. И только одно окно, как всегда, источало на тротуар ядовитую парижскую зелень.
— Ну что ты с ним будешь делать! — горестно всплеснул руками председатель. — Ведь как трудится человек! А мы в понедельник на исполкоме бить его собираемся. Не везет бедолаге! Старается, из кожи лезет, ну, просто копытом землю роет! А вот не тянет… Совещание провалил, смотр сорвал, кадры растерял, справку пустяковую вторую неделю составить не может. Черт его знает почему! Просто загадочный человек какой-то!
— Давай зайдем к нему, — предложил Никита Иванович. — Побеседуем. На рыбалку захватим. Пусть свежего воздуха глотнет…
Друзья поднялись на второй этаж, вошли в приемную Филькина. И попали в сонное царство. Спала тетя Дуся, свернувшись калачиком на несгораемом ящике и прижимая к груди швабру. Спала секретарша, откинув голову на спинку стула и уронив руки на клавиши пишущей машинки. Замерли в воздухе на полпути к бумаге мушиные лапки «Мерседеса». Из методкабинета доносился мощный храп одичавшего от безделья инспектора.
— Эк, дрыхнут, — заметил председатель, невольно позевывая. — А хозяин, небось, за всех отдувается.
Хозяин отдувался во сне. Он прирос небритой щекой к успевшей уже пожелтеть злополучной бумажке, на которой значилось: «Справка о состоянии…» — и мирно посапывал. Зеленый нимб настольной лампы колыхался над скорбно сияющей лысиной. Свежий предрассветный ветерок врывался в раскрытое окно, шевелил листы входящих и исходящих, роняя их на пол…
— С добрым утром! — приветствовал Филькина председатель горсовета, усаживаясь напротив него. — Здравствуй, Антон Савельевич!
Работяга вскочил, взметая бумажные вихри, и привычно прирос к телефонной трубке. Так их потом и не смогли оторвать друг от друга.
— Некогда, Филипп Николаевич, работы по горло! — осовело мигая глазами, кричал в трубку Филькин, спросонья воображая, что председатель разговаривает с ним по телефону.
— Чего некогда? Здравствуй, говорю. Как живешь?
— Некогда жить. Текучка заела!
— Да брось ты телефон! Расскажи, как работается…
— Некогда работать, времени не хватает!
…Когда друзья садились в машину, их все еще преследовал осипший тенорок Филькина, надрывавшегося у телефона:
— А насчет справки не беспокойтесь! До утра сидеть буду… Кровь из носу!
Витеньке скучно.
Он только что закончил рисовать вислоухого зайчика с красной, как огонь, морковкой и теперь не знает, чем бы ему заняться.
Рисовал Витенька без охоты, наперед зная, что никто из домашних не поинтересуется его творением, и поэтому головастый зайчик получился похожим на соседскую собаку Альфу, а морковка напоминала окровавленный меч с зеленою рукояткой.
Всего лишь год назад был Витенька и «цыпленочком», и «лапонькой», и «колобочком». Все в доме жили им, все им дышали. Казалось, что весь мир вертится вокруг него.
Бывало, он еще в постельке, а уж в спальне топчется вся семья: мама, бабушка, тетя Мариша и высокий, как пожарная каланча, папа.
Витенька нежится еще на пуховиках с закрытыми глазками, а уж его донимают разноголосым, сладеньким шепотом.
— Открывай же глазенки, пыпа. Открывай! — певуче причитает сердобольная, ласковая мама.
— Порадуй нас, ясная зоренька! — чуть слышно шамкает у двери бабушка.
— Иди ко мне, колобочек! Перекатись! — упрашивает папа, протягивая длинные волосатые руки.
Тетя Мариша заботливо надевает на Витеньку теплую, прогретую на батарее фуфаечку, мама разминает пуховые носочки, а папа, ожидая очереди, держит наготове новенькие синие туфельки.
Затем Витенька, словно мячик, переходит с рук на руки. Один сует ему шоколадку, другой — каленых орешков, третий предлагает почитать сказочку про козу-дерезу. Он то на коленях, то на шее, то на руках: ножки его за день-деньской едва касаются пола… Быстро пролетает счастливый день, и сон-чародей неслышно смыкает его реснички до следующего радостного утра.
Но золотые денечки кончились.
Как только мама «купила в магазине» эту неугомонную, писклявую Аленку, стал Витенька и «липучкой», и «приставкой», и даже «назойливой мухой». Правда, до сих пор его именуют все тем же ласковым словом — «Витенька», но слово это давно уже потеряло свою первоначальную искренность и произносилось теперь без тех душевных интонаций, какие слышались прежде.
Витенька грустно вздыхает, забирает со стола листик с зайчиком-меченосцем и тихонько приоткрывает дверь.